Глава XXIX. «Все сначала»

— Вероятно, это обычное переутомление. Сейчас ей необходим только покой, — пожилой басистый мужской голос доносился до Маринетт словно сквозь толстый слой ваты. Звук был гулким, тяжелым, он рокотал где-то на самой периферии сознания, постепенно вытесняя липкую темноту обморока. Девушка чувствовала, как слова вибрируют в воздухе, но смысл их ускользал, оставляя лишь ощущение чужого присутствия. Каждая буква отзывалась тупой пульсацией в висках, заставляя сознание Маринетт медленно и мучительно выплывать из небытия. — Благодарю, доктор Бомон, вы нам очень помогли. Мы обязательно будем придерживаться ваших рекомендаций, — эти слова, произнесенные Натали, окончательно разорвали вязкую пелену беспамятства. Голос женщины, привычно серьезный и четкий, в этот раз вибрировал от едва уловимой, тщательно скрываемой тревоги. Маринетт чувствовала, как этот звук резонирует в пространстве комнаты, возвращая ей осознание собственного тела. Каждая интонация Натали казалась девушке пугающе тяжелой, наполненной смыслом, который она еще не была готова принять. Маринетт неподвижно лежала на широкой кровати в той самой мрачной гостевой комнате, где тени, казалось, сгущались по углам. На самом краю постели, сгорбившись, сидел Адриан. Он замер, взволнованно и почти не мигая вглядываясь в бледное лицо девушки, словно боялся, что она может исчезнуть, стоит ему отвернуться. В этот миг все его собственные кошмары отступили, вытесненные жгучим страхом за ее жизнь. Маринетт оставалась его последним якорем в бушующем океане безумия; только она помогала ему чувствовать себя нужным, любимым и живым. Среди обломков его рухнувшего мира она была единственной уцелевшей истиной, единственным человеком, кому он еще мог безоговорочно доверять. Заметив, как ресницы девушки дрогнули и она медленно открыла глаза, Адриан мгновенно соскользнул с постели. Он припал на колени прямо на бордовый ковер и судорожно перехватил ее ладонь, заключая ее в свои дрожащие пальцы. В следующее мгновение он прижался лицом к ее коже, приложив к тыльной стороне ладони свои сухие, опаленные лихорадочным жаром губы. Этот поцелуй был похож на безмолвную молитву: Адриан замер, боясь пошевелиться, впитывая само осознание того, что она вернулась к нему из той пугающей темноты, куда он ее невольно столкнул. Натали застыла в дверях неподвижным изваянием, не торопясь нарушать хрупкое уединение пары. В ее взгляде отчетливо читалась тревога, но это не было простым сочувствием. Женщина лихорадочно сопоставляла факты: боялась ли она за здоровье Маринетт или же ее истинный страх крылся в причине этого обморока? Что именно успел сказать Адриан за те считаные минуты, что они были одни? Сохраняя остатки своего самообладания, Натали сделала едва заметный шаг вперед и негромко, непривычно мягко спросила: — Как ты себя чувствуешь, Маринетт? Тебе лучше? — голос прозвучал негромко, но он мгновенно разрезал густую, наэлектризованную тишину комнаты. Адриан быстро перевел взгляд с бледного лица Маринетт на Натали и обратно, крепче сжимая ладонь девушки, тревожно ожидая, что та ответит. — Да... Все хорошо, спасибо, — едва ворочая непослушным, пересохшим языком, прошептала Маринетт. Проморгавшись, она еще раз окинула комнату взглядом, словно пыталась понять, было ли все произошедшее здесь и сказанное Адрианом реальностью, а не выдумкой ее больного сознания. Но чем дольше Маринетт анализировала и вспоминала хронологию событий, тем тяжелее становились ее веки, желая снова сомкнуться, чтобы убежать из мучительной реальности. Размышления девушки наконец прервал Адриан. — Ты так перепугала меня! Почему не сказала сразу, что чувствуешь себя нехорошо? — Парень говорил мягко, без обвинений, но голос его еще слегка дрожал, сбиваясь на полуслове. — Натали уже позвонила твоим родителям, они скоро будут. — Пожалуй, если тебе лучше, — вдруг вмешалась Натали, — я оставлю вас. Поговорим позже. Не дожидаясь ни слов согласия, ни возражений, она стремительно вышла в коридор, и дверь начала медленно закрываться, отсекая пару от остального мира. Но прежде чем створка захлопнулась, Натали на долю секунды задержала многозначительный, колючий взгляд на Маринетт, отчего девушка почувствовала, как по телу пробежала волна мурашек, оставляя после себя неприятное чувство тревоги. Все еще ощущая свинцовую слабость в теле и зыбкую пелену перед глазами, Маринетт едва разомкнула губы, пытаясь вымолвить хоть слово. Но стоило замку двери сухо щелкнуть, как Адриан заговорил вновь, обрывая ее на полувздохе. Он совершенно не заметил ни ухода Натали, ни ее многозначительного прощания - для него мир сузился до размеров этой постели. Его поистине волновало только самочувствие Маринетт, ставшее единственной важной проблемой во всей вселенной. — Извини, что все так резко вывалил на тебя... — Адриан поднялся с колен и тяжело опустился на край кровати, но так и не выпустил ладоней девушки, сжимая их с отчаянной силой. — Я знаю, как тебе больно слышать о моем отце. Но я больше не мог молчать. Я не захотел лгать тебе, Маринетт, — он прерывисто вздохнул, и этот звук эхом отозвался в тишине комнаты. — Пойми, ты единственная, кому я сейчас могу доверять, кто не лгал мне и не подводил меня. Эти слова, полные безграничной веры, вонзались в Маринетт подобно раскаленным иглам. Каждая его фраза о ее “честности” разрушала ее изнутри, заставляя задыхаться от тяжести собственной лжи, которая теперь казалась ей самым тяжким преступлением. — Адриан... — голос девушки прозвучал едва слышно, но в нем уже не было прежнего оцепенения. Приложив немалое усилие, Маринетт приподнялась на подушках. Она осторожно, почти невесомо высвободила свою ладонь из его пальцев, которые на мгновение податливо разжались, и коснулась плеча парня. Он поднял на Маринетт взгляд, полный непомерной усталости, глубокой печали и разочарования. Адриану казалось, что внутри все словно поражено Катаклизмом и разрушается, оставляя после себя лишь обломки и пепел. Мир, который еще пару дней назад выглядел полным возможностей, света и надежды, превратился в тонущее, прогнившее судно, с которого хочется сбежать куда угодно, лишь бы не находиться здесь больше ни секунды. — У меня нет сил лгать тебе, утаивая ту информацию, о которой мне стало известно. Именно ложь самых близких людей сломала мне жизнь, — парень поморщился, когда в его сознании всплыли образы отца, Леди Баг, Натали. — Я же не желаю лгать любимым людям, я не хочу тебя терять, Маринетт. И надеюсь, что ты останешься со мной, потому что сейчас ты мне нужна как никогда раньше. Адриан убрал руку и прислонил ладони к лицу, чтобы спрятать не слезы - их давно уже не было; за последние сутки казалось, что он выплакал годовые запасы этой соленой воды. Он стремился скрыть свое искривленное внутренней болью выражение лица. Зажмурившись и плотно накрыв лицо руками, он хотел заслонить себя от любых лучей света, погрузиться в абсолютную тьму, чтобы там собраться с остатками здравых мыслей и обломками былого себя. — Прости. Прости меня. — Маринетт едва сдерживала слезы. Глубокое, разъедающее чувство вины и собственной ничтожности захлестнуло ее с головой, и она из последних сил старалась не разрыдаться, желая рассказать отвратительную правду о себе, а после - молить о прощении, которого, как она сама считала, не заслуживает. Но вместо этого Маринетт просто с силой закусила губу до металлического привкуса и бросилась на шею Адриану, прижимаясь всем телом, стремясь отдать все тепло, что хранилось у нее внутри. — Прости, что при всем при этом тебе приходится переживать еще и за меня. Каждое слово застревало в горле колючим комом; лгать сейчас было мучительнее, чем когда-либо в жизни. Адриан, окончательно раздавленный правдой об отце, выглядел таким беззащитным, когда шептал ей клятвы в любви и преданности. А она в это время продолжала так грязно водить его за нос, прикрываясь добродетелью. Этот диссонанс в ее голове - его святая вера и ее подлое молчание - казался настолько омерзительным, что девушка с силой зажмурила глаза. В какой-то момент Маринетт подумала, что, может, сейчас тот самый лучший момент признаться ему, что она Леди Баг, и рассказать наконец все подробности о битве с Монархом: почему она лгала и как безудержно любит его. Но нет, то хрупкое, трепетное между ними рухнуло бы окончательно. С чего Адриану прощать ее за то лишь, что ее заставили солгать? Она - Леди Баг, и сама должна была принимать решение, смело беря на себя ответственность. Но она трусливо повиновалась желанию Агреста сберечь тайну и сейчас сидит здесь, обнимает любовь всей своей жизни, пытаясь поддержать его после того, как сама все разрушила. Замкнутый круг, где ложь и правда приводят лишь к страданию. Поэтому ей ничего не оставалось, как постараться выведать сейчас все возможное, чтобы в очередной раз принять решение о публичном разглашении тайны. — Ты уверен в том, что написал тебе Морель? — Мягко отстранившись и держа парня за плечи, спросила Маринетт. Ее руки, лежавшие на его плечах, ощущали каждую дрожь его тела. Она смотрела на него, надеясь услышать, что письмо журналиста - лишь безумный бред врага, но в глубине души понимала, что эта надежда тщетна. Ее вопрос был продиктован не заботой, а холодным расчетом Хранительницы, которой необходимо было понять, сколько правды вырвалось наружу. Она видела его измученное лицо и чувствовала себя предательницей, ставя под сомнение то, что сама знала до последнего слова. — Да, — серьезно отрезал Адриан, и голос его мигом окреп, приобретая пугающую, стальную твердость. — Поначалу у меня были сомнения, но, проанализировав весь последний год, я нашел слишком много совпадений, чтобы слепо отрицать этот факт. — Он сильнее сжал челюсти, и мускул на его лице непроизвольно дернулся. — Мой отец - монстр, пора признать это, а не в очередной раз давать ему шанс и искать оправдания. С каждым словом Адриану было все сложнее сдерживать остаточный гнев. Отвращение к отцу пожаром разгоралось в нем, уничтожая все на своем пути. Маринетт с болью наблюдала эту картину, не в силах успокоить его хоть сколько-нибудь трагической правдой о поступках Габриэля Агреста. Сама она не считала мужчину монстром, но он был ей не менее противен; его имя навсегда превратилось для нее в сильнейший триггер, заставлявший кровь закипать в жилах. Эти инициалы стали поистине самым близким синонимом слова "ложь". — И что ты думаешь на этот счет? — Маринетт инстинктивно сжала плечи Адриана сильнее и чуть нахмурила брови, лихорадочно вглядываясь в его остекленевшие, неподвижные зрачки. — Если письмо не лжет и твой отец действительно был Монархом... значит, Леди Баг знала. Значит, она солгала всему миру, — девушка на мгновение замолкла, чувствуя, как сердце замирает в груди, но тут же заставила себя продолжить, произнося вопрос на одном дыхании: — Хотел бы ты, чтобы она призналась в этом? — Призналась? — задумчиво повторил парень. — Вряд ли она расскажет всю правду, — уже с легкой ноткой злой иронии продолжил он. — Если до этого она лгала, значит, у нее были свои интересы в этом деле, о которых она наверняка ничего не скажет, умолчав все самое важное. К чему мне ее жалкие оправдания? Что они изменят? Она все равно избежит ответственности. — Адриан вдруг осекся, понимая, что переходит черту дозволенной откровенности. Маринетт старалась сохранять дыхание ровным, опасаясь вновь потерять сознание, но тревога пеленой начала застилать глаза. Праведный гнев Адриана казался ей чем-то ужасным и разрушительным: он никогда прежде не был так зол и разочарован. Каким-то необъяснимым образом он все понимал - понимал, что Леди Баг ничего не расскажет толком. И... избежит ответственности? Что он имел в виду? — Прости меня, Маринетт, — громко выдохнув, уже спокойнее заговорил парень. — Не знаю, что на меня нашло, я явно перегибаю, извини. — Он постарался улыбнуться, чтобы успокоить ее, но улыбка вышла вымученной, искривленной и лишенной искренности. — Для меня все это очень тяжело и ужасно больно, поэтому, когда начинаю много думать, мне сносит крышу. Адриан мягко перехватил ее руку, убирая ладонь со своего плеча, и крепко сжал ее в своих пальцах. На этот раз он не попытался состроить милую улыбку, которая раньше так легко давалась ему и была буквально визитной карточкой, красуясь на обложках, а сейчас стала чем-то тошным, невыносимо наигранным. Он просто с теплотой посмотрел ей в глаза, силясь показать, как сильно дорожит ею и любит ее. Губы Маринетт дрогнули, по телу прошла волна мурашек, когда Адриан заглянул ей в лицо теми самыми глазами, которые, как она боялась, он уже потерял навсегда. Яркие светло-зеленые блестящие радужки переливались под редкими солнечными лучами, проникающими в комнату сквозь тонкую щель между штор. В этом взгляде было сокрыто столько нежности, любви и боли, что сердце Маринетт начало щемить от тоски - от желания заключить Адриана в свои объятия и забыть обо всем ужасном, жестоком мире вокруг, погрузиться в забытье, где были бы только они вдвоем, без тайн, супергеройских костюмов, масок, злодеев и бесконечных проблем, которые не дают ей просто жить здесь и сейчас. — Все хорошо. Я все понимаю. Тебе больше не нужно притворяться сильным. Можешь не прятать свою боль рядом со мной, — прошептала Маринетт. Поддавшись непреодолимому порыву, она крепко обняла его, обвивая руками его шею и бережно укладывая голову ему на плечо. — Спасибо, я рад, что ты есть у меня! — произнес Адриан, и его рука начала мерно, успокаивающе гладить девушку по спине. Его гнев понемногу утихал, оставляя после себя лишь гнетущее чувство чего-то липкого и неприятного. — Все же, думаю, сейчас я не готов к тому, чтобы весь мир узнал тайну моей семьи. Понимаю, это абсурдно и эгоистично, — поспешил оправдаться он, — но мне нужно время. Я хочу постараться сам узнать еще немного, прежде чем Леди Баг выдвинет свою версию. Хотя и знаю: это все глупо, ведь не мне решать, когда она вздумает все рассказать, — с легкой печалью в голосе закончил парень. Маринетт не стала ничего говорить, лишь крепче прижавшись к его груди и вслушиваясь в неровный ритм его сердца. Самое искреннее, честное и настоящее, что она могла ему сейчас дать - это стыдливое молчание и живое тепло собственного тела. *** Так в абсолютном молчании, нарушаемом лишь лихорадочным, сбивчивым биением их сердец и тяжелым дыханием, они просидели еще какое-то время, пока идиллию не нарушили глухие удары пальцев о деревянную дверь. Натали, не переступая порог, сообщила, что пришли Том и Сабин, чтобы отвезти девушку домой. Разрывать объятие было сродни физической боли, почти невыносимой. Маринетт до дрожи боялась, что эта встреча может стать их последней, и ей отчаянно хотелось запомнить, впитать кожей каждый сантиметр его тела, чтобы позже, в одиночестве, иметь возможность воскресить этот образ до мельчайших деталей. Каждая черта его естества значила для нее больше, чем весь остальной мир; выпустить Адриана из рук означало добровольно отказаться от последней связи с реальностью, вновь погружаясь во мглу изнуряющих воспоминаний. Оставлять его сейчас одного казалось ей верхом жестокости и несправедливости. Если бы это могло помочь, она бы провела в этих объятиях вечность, лишь бы не дать ему вновь провалиться в бездну одиночества и чувства собственной ненужности. Вся жизнь Маринетт давно превратилась в бесконечную попытку оградить его от ударов внешнего мира: от правды, боли, разочарований - от всего, что заставляло его страдать. Это было чистое безумие, но, через силу высвобождаясь из его рук, она твердо решила придерживаться этого пути до самого конца. Родители ожидали Маринетт в холле, то и дело тревожно переглядываясь под тяжелыми сводами особняка. Том бережно держал руку на плече Сабин; этот простой жест поддержки казался единственным источником тепла в холодном пространстве, пропитанном болью. В этом касании читалась вся суть их семьи - непоколебимое единство и понимание. Если бы Адриан сейчас увидел это семейное воссоединение, его сердце наверняка бы не выдержало. Он либо утонул бы в мучительной тоске, либо взорвался бы неконтролируемой злостью на отца, на свою судьбу, на весь мир за то, что ему уже никогда не будет суждено быть любимым ребенком в счастливой семье. Глядя на них, он бы кожей почувствовал, насколько безнадежно он лишен того, что для Маринетт было естественным, как дыхание: безусловного родительского тепла и защиты. Несколько раз поблагодарив Натали за заботу и расспросив дочь о ее самочувствии, Том и Сабин встали по обе стороны от Маринетт, словно живой щит, отгораживая своего ребенка от трудностей жестокого мира, и направились к машине. Натали проводила их взглядом до самых ворот - она заранее вызвала водителя, стремясь сделать их отъезд максимально быстрым и комфортным. И когда женщина уже развернулась, чтобы зайти обратно в особняк, за спиной вдруг послышались стремительно приближающиеся шаги и окликающий ее голос Маринетт. — Натали! Я хотела кое-что сказать, — стараясь произносить слова как можно более невозмутимо и буднично, девушка спешила к крыльцу. Натали мгновенно остановилась и опустила руку, которой уже успела коснуться ручки входной двери, медленно развернулась и выжидающе уставилась на движущуюся фигуру Маринетт. — Насчет Адриана... — Девушка замялась, вглядываясь ей в лицо, и в ее собственном взгляде читались тревога и неуверенность. Маринетт не знала, стоит ли рассказывать женщине обо всем, что ей стало известно, но, обдумав все несколько раз, решила, что той необходимо понимать, в каких затруднительных обстоятельствах они оказались, чтобы им обеим было проще принять правильное решение. — Да, — Натали ответила коротко, и ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она продолжала стоять идеально ровно, заведя руки за спину в своей привычной манере, напоминающей выправку солдата перед докладом. Ее фигура на фоне массивной двери казалась частью архитектуры особняка - такой же холодной и непоколебимой. — Что ты хотела сказать? — Он все знает, — девушка произнесла эти слова предельно четко, стараясь одной фразой дать окончательно понять, что происходит. Натали тут же побледнела, чуть пошатнувшись, словно ей ударили под дых. Зрачки расширились, а взгляд стал отрешенным и потерянным. И хоть это длилось всего мгновение и она с невероятным самоконтролем сумела подавить нахлынувшую волну чувств, Маринетт смогла уловить, насколько тяжело пришлась женщине эта информация. — Что? Что ты имеешь в виду? — Натали задавала вопросы скорее машинально, просто чтобы заполнить неловко и мучительно оборвавшийся диалог. — Что он знает? — Несмотря на все самообладание, тело женщины продолжала бить мелкая, едва уловимая дрожь. Маринетт застыла, словно изваяние, произнося слова отстраненным, бесцветным голосом - так зачитывают приговор или давно заученный текст. Внутри нее бушевал шторм, но внешне она сохраняла пугающую неподвижность. Девушка кожей чувствовала взгляды: боялась, что Адриан наблюдает за ними из окна или родители вот-вот выйдут из машины, заподозрив неладное. Но она понимала: другого шанса не будет. Тянуть до следующей встречи было выше ее сил. Подавляя подступающую тошноту и скользкую тревогу, она продолжала методично выкладывать Натали информацию. — Ему известно, что Габриэль был Монархом. Некто, подозреваю, что тот самый журналист, сообщил ему об этом через письмо. — И, уже предвидя вопрос во взгляде, Маринетт тут же продолжила: — Я спросила, верит ли он в это, на что Адриан дал категоричный ответ: он не просто верит, он не сомневается в этом ни на грамм. — Этого не может быть... — шепотом, почти не размыкая губ, проговорила Натали, еще больше выпрямляясь и принимая напряженную позу - словно перетянутая струна, которая вот-вот лопнет. Девушка, не обращая внимания, продолжала, боясь, что если сейчас замолчит, отвлечется хоть на мгновение, то больше не сможет сохранять хрупкое самообладание и тут же зальется слезами, окунаясь в предобморочное состояние уходящего из-под ног мира. — Он не знает, что я Леди Баг, и, насколько понимаю, ему известен лишь факт, кем был его отец, но не вся история. — И уже, отведя взгляд совсем в сторону, мягче продолжила: — Думаю, он догадался, что вы помогали Монарху, поэтому... — Маринетт остановилась на полуслове, на секунду болезненно скривив лицо. — Я поняла, — холодно, почти строго начала вдруг Натали. Можно было подумать, что она в один момент забыла обо всем сказанном и вернулась в былое расположение духа, обсуждая что-то деловое, но лишь напряжение в ее теле выдавало ту бурю эмоций, которая таилась у нее внутри. — Можешь идти, Маринетт. Девушка, чуть вздрогнув от такой резкой перемены, подняла на Натали удивленный взгляд, полный недоумения и замешательства. Но, столкнувшись с выражением, не терпящим возражений и дальнейших переговоров, она молча, нервно кивнула и, тут же развернувшись, направилась к родителям, на ходу возвращая своему лицу невозмутимое, как она уже говорила себе, "профессиональное" выражение. Казалось, что это выражение лица стало второй маской, которую приходилось натягивать уже не только во время боя с суперзлодеем, а постоянно - каждую секунду, проведенную в компании других людей. Маринетт почти запрыгнула в салон автомобиля, стремясь как можно скорее оказаться в безопасности. Напоследок она бросила короткий, полный настороженности взгляд на крыльцо. Натали застыла там, словно готическая статуя, в той же неестественно напряженной позе. Она продолжала стоять у самой двери, не делая ни единого движения, а ее пустой взгляд был устремлен куда-то за горизонт, мимо Маринетт и ее семьи. В этом безмолвном образе читалось нечто фатальное, будто с уходом девушки из дома окончательно исчезли жизнь и тепло, оставив лишь холодный мрамор и выжженные секреты. Сомнения сжимали грудь Маринетт: она не была уверена, правильно ли поступила и поступает здесь и сейчас. В доме, который она так беспечно покинула, сын человека, которого Париж пока еще считает героем, пытается понять, кем был его отец на самом деле и кому еще можно доверять в этом мире. Стоит ли окончательно разрушить его надежду и веру в людей или дать время повариться в этом котле из мучительных мыслей, хватаясь лишь за соломинку в виде Маринетт - любви, которая осталась единственным светлым и честным в его разрушенной жизни? И в эту секунду девушка ненавидела себя больше всего, принимая решение продолжать лгать до тех пор, пока он сам не выйдет в своем расследовании на нее, либо пока не останется никакого другого выбора. Если терять весь мир, то с пронзительным треском, не оставляющим надежды больше ни на что. И последним решающим пунктом в этом выборе стало нежелание Адриана разглашать правду на данный момент. Что ж, это малое, что она способна ему дать. И если он считает, что ему нужно время, то она даст ему это время. Она бы отдала ему все время мира, если бы только могла.