Глава 16. Оливия

Внутри бурлит коктейль веселья. Сегодня мир стал светлее и добрее: солнце светит ярче, по траве с радостным беззвучным топотом ползают букашки, по лужам бодро прыгают голуби и воробьи. Мальчик вприпрыжку идет домой, размахивая портфелем. Зонтик он закинул далеко-далеко внутрь. Ничто не защищало от дождя, и он ртом мог ловить капли. Прошел первый день в школе! За несколько часов успел схлопотать пару замечаний от учителя из-за разговоров на уроке, а во время переменок упал раз пять так точно из-за быстрого бега и скользких ботинок. А еще у него появились друзья! Сначала они с ребятами шептались, а потом перекидывались бумажками с рисунками. Мальчик сравнивал их с наскальными рисунками в пещерах, которые видел в энциклопедиях. Он неугомонно лепетал маме про все-все события, которые произошли за день: и про уроки, и про старших ребят, и про войну едой в столовой, которую он же и затеял. Дома было слишком спокойно, поэтому вся та энергия, что накопилась за шесть лет, вмиг выплеснулась наружу. И он искренне хотел всем этим поделиться, несмотря на недовольный взгляд матери. — А еще мы с Джеймсом стали лучшими друзьями! — воскликнул мальчик. — Он сказал, что хочет погулять на выходных, но я сказал, что у меня урок скрипки! А потом он удивился и сказал, что я молодец и стану лучшим скрипачом! Но я не хочу быть скрипачом, я хочу стать гонщиком. Это быстро и весело! Прямо как бегать, только еще лучше и сидя! Он прыгнул в лужу, и во все стороны разлетелись брызги. Несколько темных капель даже попали на маму. Она не выдержала и крепко, до боли, схватила Ричарда за руку. — Ну мам, ну можно я погуляю на выходных? Пожалуйста, я встану на колени! — Дома поговорим, Ричард, — сквозь зубы процедила мать и дернула его. Он тут же стушевался. Понимает, что последует сразу же, как дверь после их прихода захлопнется. К горлу подступил ком. Кажется, Ричарда вот-вот вывернет наизнанку от страха. Сегодня ему казалось, что он наконец отрастил крылся и смог свободно полетать, но сейчас их ему варварски отрубили, а совсем скоро и вовсе прижгут это место, чтобы вернуть послушного сына. Палач в виде мамы ведет его на самую настоящую казнь. Как только входная дверь захлопнулась, произошло ровно то, чего Ричард боялся, – выговор и наказание. Рука с громким хлопком ударила по щеке, оставив за собой красный след. Место начинает сильно гореть, но Ричард не осмеливается к нему притронуться. Страшно даже пальцем шевельнуть. Он трусливо опустил голову и втянул шею, ожидая криков. Они не заставили себя долго ждать. — Почему в первый же день в престижной школе ты вздумал опозорить нашу фамилию?! — Мать потянула сына в его комнату. — Мы тебя что, никогда не воспитывали? Ты из детдома? Ты животное? Отвечай, Ричард! — Нет, мам… — он изо всех сил сдерживал слезы, ведь знает: из-за них криков будет еще больше, а наказание станет еще строже. — Я поверила тебе! Я думала, что ты не будешь опускаться до такого уровня. Мне стыдно за тебя. Мне обидно, что я ошиблась. Каждое слово резало и кололо, протыкало каждый уголок души. Ричард правда старался быть послушным. Всегда. Он усердно играл на инструментах, учился писать и зазубривал основы математики. И теперь… все зря. Своими же руками он все это выкинул. Обида от слов мамы превратилась в отвращение к себе. Все это из-за него. Маме грустно, а род Асторов опозорен на века. — Слышишь меня?! — прикрикнула мать, как только заметила, что Ричард начал витать в облаках. — Ты переводишься на домашнее обучение. О прогулках можешь забыть. Сквозь сон Оливия похлопала рукой по прикроватной тумбочке, пытаясь нашарить блокнот. Его отсутствие стало словно двойной дозой кофеина: она тут же вскочила и начала искать его глазами. На тумбочке нет, на полу тоже. Встав на колени, Оливия начала поиски под кроватью, но кроме маленьких облаков ничего не нашла. Облака в этом месте ее удивляли и забавляли. Обычно они любили скапливаться над головами кандидатов. С Изольдом шутили, даже издевались над ним: то закроют глаза, то показывают причудливые фигуры за его спиной параллельно речи. Аллен успокаивали невесомыми поглаживаниями по спине во время неуверенности в себе или гнева. К Гаве облака приходят редко, потому что боятся. Раздражают, поэтому он быстро разбивает их руками. Возле Бруно они всегда пахнут чем-то съедобным, таким образом либо склоняя его приготовить деликатес, либо напоминая о доме. Когда облака находятся возле Ричарда, то отображают все его богатое воображение. Они принимают неожиданные формы, иногда даже не успевая за мыслями. Но Оливию они окружают чаще всего, что немного докучает. Не отображают мысли, не играют и не создают чувство ностальгии, нет. Они питаются эмоциями, показывают их всем, оголяют душу. Когда счастье так и плещет, то они светлые и кажется, что даже солнечные лучи выбиваются сквозь них. Когда душу окутал гнев, то стреляют молнии. Один раз маленький заряд даже попал в Изольда. Он, конечно, удивился, но ничего не сказал. Вот и сейчас облака стали серее из-за печали. Как она могла потерять свой любимый блокнот? Или его украли сами облака? Когда-то Оливия случайно кинула в их скопление под кроватью ручку, а после так и не смогла ее найти. Неужели случайно сбросила дневник рукой во время сна? Осадок чувств после сна некуда выйти, поэтому они начинают концентрироваться внутри. Становится тяжелее и больнее внутри, словно кто-то привязал к сердцу тяжелый камень. Дыхание становится глубже и тяжелее. Бить нельзя, кричать – тоже. А руки так и чешутся, чтобы взять ручку и начать писать хотя бы на туалетной бумаге. Натянув улыбку, Оливия быстро накинула светло-голубую толстовку на спортивный топ и пошла искать новый блокнот в библиотеке. Она уже успела порыться по ящикам, поэтому знает, что точно найдет все необходимое. В жилом коридоре никого не оказалось. Оливия с облегчением выдохнула и расслабилась. Улыбка исчезла с лица, а брови привычно нахмурились. Ей всегда говорили, что она выглядит злой и недовольной, хотя это просто ее обычное выражение. В приюте это часто пугало младших, ведь те думали, что где-то провинились. Поэтому приходится поднимать бровки и улыбаться, плевать на будущие морщины. Они говорят лишь о том, что в жизни человек испытал бурю эмоций. Закоулки библиотеки привели Оливию в маленькую каморку, где не поместятся и три человека. Стоял запах старых книг. Стол был чистым, без единой пылинки и исписанных листов. Лишь пара царапин выделялись на блестящей лаковой поверхности. Деревянный стул с мягкой обивкой, позолоченный канделябр с горящей красной свечой, кое-где дрожит паутина от легкого сквозняка. В выдвижном ящике Оливия нашла блокнот на кольцах с бордовой пластиковой обложкой. Библиотека привела ее в отдаленную комнату, где Оливию никто случайно не найдет. Укромное место, где она будет один на один со своими мыслями, и ничьи облака, как в комиксах, больше не прилетят. «Да, я очень надеюсь, что найду свой старый дневник. Но иногда надо начинать что-то новое, начинать сначала. Мне немного страшно, что его кто-то найдет. Даже нет, не так. Не страшно, а неприятно. Но по идее никто не обнаружит, ведь его скушали облака под кроватью. Мне приснился сон про Ричарда. Теперь я понимаю, почему он такой… такой зашуганный, неуверенный. Даже жалко, что ему просто запрещали жить. Детство без друзей, без интересных тебе увлечений, но с невыносимой мамой. Строгой, но статной женщиной, которая так печется о репутации. Но как они богато жили, это вау. Я увидела лишь небольшой кусочек их дома, но мне и этого хватило, чтобы сделать вывод об их состоянии. Но и Ричард, конечно, молодец. Глупый. Как таким можно было родиться? Он же знал, с кем живет. Знал, что его мама за человек. Да, он был ребенком, но шесть-семь лет – это не такой маленький возраст, чтобы не уметь составлять самые примитивные причинно-следственные связи. Он живет с этой женщиной всю свою недолгую жизнь, знает ее ценности. Даже я поняла их. Так почему он подумал, что так смело говорить о пакостях – хорошая идея? Очень глупо даже для ребенка. Вот его и наказали. И не зря. Пусть думает. А теперь вот где эта гнида. Кроме того, что его пригласили в тайное элитное общество, так он еще и недоволен и встает против всех нас. Заявляет, что мы – говно, потому что хотим стать членами «Друма». Зато он самый умный и делает правильный выбор. Именно правильный! ПРАВИЛЬНЫЙ, блять. У него у единственного есть мораль, ведь он – за свободу. Классно, пусть убьется. Вот убить… я долго думала, смогу ли я это сделать. Если я возьму в руки нож или пистолет, то будут ли они дрожать? Конечно будут, это и к гадалке ходить не надо. Но готова ли я направить оружие на Аллен или Изольда? Мне кажется, да. Я нахожусь, по ощущениям, вдали от других людей, а значит и от общечеловеческих ценностей. Если там убийство – это нарушение закона, то здесь – билет в будущее. И сейчас главное – сменить свой моральный компас. Поэтому да, я готова. Мне необходимы знания. Я хочу жить, правда. И я уверена, что тайная литература мне поможет. Даже если не уберет головную боль, то даст денег. Наверно, я смогла бы убить каждого в случае чего. Просто где-то мне будет очень грустно, а на кого-то будет плевать. И плюну я прямо на лицо Аллен. Это… гадко. Кто так поступает? Я пыталась ее подбодрить. Искренне было грустно, что она пережила такой травматичный опыт. Я что, зря на психолога поступала? Хотелось успокоить и помочь. Но по итогу зачем? Чтобы потом променять меня на Гаву? Это я что-то делаю не так или Аллен на самом деле дура? Тупая дура, просто невыносимая тварь! Она забыла про меня и пошла лизаться в десны вместе с Гавой. Мне было плохо, не только морально. Голова заболела еще сильнее. А потом она зачем-то пошла искать меня. Прибежала, а я убежала. Я не скажу, что обижена. У меня нет на это права. Ей было тяжело, так почему я должна делать еще хуже?» Милосердие уживается с едкой ненавистью. Они как инь и ян, идут рука об руку. Как вода и масло, бурлят в душе Оливии, но не перемешиваются. Да, хочется высказать прямо в лицо: «Мне обидно. Ты плохой человек». Но тогда в глазах окружающих Оливия сама станет такой. Опускаться до этого уровня еще противнее. Только она подумала об этом, как все похолодело внутри. Тело оцепенело. Оливия тряхнула головой. Привычка записывать все мысли в блокноте – особый вид медитации. В приюте не было ни одного укромного уголка, где девочка могла бы спрятаться от остальных детей и выплеснуть эмоции. Ни поплакать, ни покричать – ничего. Поэтому личный дневник стал самым настоящим спасением. Но что может быть лучше, чем просто писать что-то на бумаге? Захлопнув блокнот, Оливия направилась в спортивный зал. Почти каждое ее утро начинается с йоги. Лишь изредка она откладывала занятия в пользу разговоров и жалких попыток разгадать тайны. Пару раз она приглашала Аллен и Бруно присоединиться, но первая, как обычно, быстренько убегала курить с Гавой, а второй – готовить. Вскоре Оливия бросила эту затею. Тем лучше для нее, ведь она сможет спокойно еще раз обдумать все и вымести из души неприятный осадок. Зал поприветствовал ароматом свежести. Яркие резиновые спортивные мячи, чистые коврики для йоги, отполированный пол. В воздухе стоял запах хлорки вперемешку с резиной и лавандой. Последнее – заслуга Оливии, ведь именно она принесла сюда благовония. Единственное, что ей не нравилось в зале – окна. Прямоугольные стекла по обе стороны размером в стену, за которыми ветер бодро играл с листьями густых папоротников. Но это лишь искусственные растения, жалкая пародия на богатство природы. С приглушенным шорохом Оливия расстелила коврик, бросила недалеко от себя толстовку и блокнот, а после села напротив зеркала, скрестив ноги по-турецки. Увидев свое отражение, она сразу же попыталась немного расчесать волосы пальцами. После сна они были на редкость запутанными и взъерошенными, кое-где налипли тонкие белые лоскуты паутины. Любое занятие всегда начинается с разминки. Как перед сложными логическими заданиями необходимо размять мозг, так и перед легкими упражнениями – тело. Сначала дыхание. Плечи медленно поднимаются и опускаются в такт. С каждым выдохом голова пустеет – все тяжелые мысли уносятся вместе с воздухом. Далее – повороты головы: влево, вправо, чтобы почувствовать каждую мышцу, каждую связку. Точно с такими же ощущениями Оливия делает и круговые движения плечами, сначала по часовой стрелке, затем против. В зале послышалась тихая умиротворяющая музыка, где единственный вокал – пение птиц. Тело стало легче, а разум перестали туманить гнусные думы. Оливия уже настроилась переходить к основному блоку упражнений, как дверь за ее спиной скрипнула. В зеркале она увидела недовольного Изольда. — Ты зачем пришел? — удивилась Оливия. — У каждого в жизни бывает такая ситуация, когда он случайно заходит не в ту дверь, — Изольд вошел внутрь и облокотился о стену. — А почему уходить не хочешь? — Устал. Библиотека водит кругами, а я и так работал, как проклятый… — А что ты делал? — Оливия повернулась к нему и легла на живот, положив голову на руки. — Ломаешь что-то, чтобы откопать тайны под половицей? — Наоборот. Я создаю искусство. Время – интересная вещь, хочу заметить. Особенно здесь, — он махнул рукой на дверь. — Сколько ты здесь находишься? — Где-то неделю или две, как и ты. Изольд покачал головой. — Для меня прошло месяца два. Говорят, что когда ты с головой погружаешься в работу, то время бежит быстро и незаметно. Так и произошло. Я не покладая рук работал над новой скульптурой и почти ее закончил. А столь утонченную и сложную работу за две недели никто не сможет сделать, даже такие известные скульпторы, как Микеланджело или Скопас. — Здорово… — только и смогла ответить Оливия. — Спина болит? — Возможно. — Можешь присоединиться. Я каждое утро занимаюсь йогой, держу тело в тонусе. Заодно незнакомые тебе словечки наговорю. Теперь я буду учить новому, а не ты меня, — хихикнула она. Изольд ничего не сказал. Только взял коврик, разложил его рядом и сел. Оливия удивленно вскинула брови, а после улыбнулась. Она ведь предложила это в шутку. Изольд – последний, от кого она это ожидала. Он отталкивает в прямом смысле этого слова, всегда смотрит свысока. А в этот раз решил не сбегать, пока есть возможность, а провести время вместе. — Вставай, — бодро раскомандовалась Оливия, поднимаясь с коврика. — Мы будем приветствовать солнце! Привет, кстати! С кряхтением, Изольд поднялся на ноги. — Ты же сказал, что для тебя прошло несколько месяцев, а не лет. — В зеркале Оливия увидела недовольный, хмурый взгляд, поэтому поспешила начать тренировку. Она начала показывать позы, попутно объясняя их Изольду. — Всегда дыши ровно. А теперь тадасана, или же поза горы. Встань прямо, ноги и руки ровно, параллельно полу. Равномерно распредели вес по поверхности стоп: на пятки, плюсну, пальцы. Должно быть чувство, что вырастают корни. Дальше поджимай и напрягай колени. Копчик и живот втянуты, поясницу мы не сгибаем. Оливия закрыла глаза и сделала глубокий вдох. — То есть, мы просто стоим? Это вся йога? — недовольно спросил Изольд. — Стоять можно по-разному: переминаясь с ноги на ногу, поставив руку в бок. А мы же стоим прямо, напрягая ноги. И так две минуты. И не смей негодовать. Ты слишком негативный. — Как ты начала заниматься йогой? — Ты хочешь поговорить? Изольд ничего не ответил. — Потому что… — начала подбирать слова Оливия, — в голове все встает на свои места. Иногда столько мыслей одновременно, что мир начинает кружиться! В общем, я привожу свои мысли, тело и чувства в порядок. — И часто голова кружится? — Каждый день, — она открыла глаза. — Уттанасана, наклон вперед. На выдохе необходимо плавно сложиться вперед, как и следует из названия, — Оливия медленно выдохнула и, не сгибая колени, опустила корпус. По задней поверхности ног сразу же растеклось приятное растяжение. — Спина обязательно должна быть прямой, живот касается бедер. Если тебе тяжело, то можешь согнуть коленки. Главное за спиной следи. — Она мне как раз и болит… — У тебя же такая осанка! Как так? — Я работал в неудобной позе. Так… — Изольд начал подбирать слова. Оливии кажется, что он не привык первым начинать разговор, когда ему ничего не надо узнать, но сейчас отчего-то очень старается. — Что думаешь по поводу Ричарда и Гавы? — Ты разочаровываешь… — честно призналась Оливия. — Почему это? — Неважно. Теперь у нас планка, Изольд! — она прыжком ушла назад в необходимое положение, оставаясь на прямых руках. — Давай, становись прямой линией, от макушки до пяток. Не прогибайся в пояснице и не поднимай таз вверх. Напряги живот и попу. — Ты уверена, что это отдых? — спросил Изольд. В отражении Оливия увидела его недовольное лицо. — Мы приводим тебя в тонус. Так вот, Гава и Ричард… Гава пугает, он ведь разгуливает с ножиком! Но он вчера почему-то спокойно болтал с Аллен. Возможно, целовался. — Смеешься? — А что еще могут делать неравнодушные друг к другу люди в уединенной каморке? — хихикнула Оливия. — Мне казалось, они недолюбливают друг друга. К тому же, что Гава, что Аллен не такие уж социально активные элементы общества, и уж тем более – не эмпатичные. — Так я правда смеялась, ты был прав. Я не могу и не хочу в это верить! Как и в то, что ты оказался сплетницей. — Я просто спросил твое мнение касаемо Гавы и Ричарда. Ты же решила вывернуть это не в ту сторону, — недовольно цокнул Изольд. Он тряхнул головой, убирая волосы с глаз. — Теперь ты знаешь. А Ричард… о, мне сегодня снилось его прошлое. Когда был ребенком, то ему запрещали вести себя как ребенок. Мне стало его жаль. Я прекрасно понимаю, каково это. — И каково это? — Тяжело… — Оливия грустно выдохнула. — Но в моем случае обстоятельства запрещали, а не кто-то другой. Ладно, сейчас Ричард меня пугает не меньше Гавы своей резкой сменой поведения. Я просто не понимаю его… Я же правильно помню, что он присоединился к Монду, да? — она повернула голову к Изольду. Тот утвердительно кивнул. — И вот как это расценивать? Он ведь тоже таким образом стал предателем. Значит, нужно убить двух человечков или только первого? — Ты готова убить двух человек? — Изольд искренне удивился. — Бхуджангасана, поза Кобры! — Оливия решила отложить этот вопрос. Уж очень ей понравилось удивленное лицо Изольда. — Полностью ложись на коврик, а ладони положи под плечи. Затем на выдохе, прижимая таз к полу, поднимись вверх. Здесь работа идет за счет мышц спины. Локти должны быть слегка согнуты, а плечи – опущены. И прогиб происходит в основном в верхней части спины. Если тебе болит поясница, то можешь подняться не так высоко. — Так ты ответишь на вопрос? — Не знаю… Может быть, и смогла бы. А может, и нет. Я не люблю кровь и насилие, но в меня верят. На мои плечи уже возложили это – убить кого-то, чтобы проложить путь в будущее. В общем… если я уже здесь, то не намерена отступать. — Ты хоть и говоришь на удивление серьезно, но мне кажется, в самый ответственный момент ты не сможешь решиться, — отрезал он. — Ты уверена, что тебе так необходимо тайное общество? — Ты сейчас пытаешься меня переубедить? — Оливия мельком глянула на него. Изольд недовольно отвел взгляд и тряхнул головой, убирая мешающие пряди со лба. — Если я получу доступ к знаниям, то потом смогу хорошо заработать. А деньги мне нужны. — Серьезно? Так значит, тебя поглотила алчность? Только она тобой управляет? — Изольд звучал тихо и весьма разочарованно. — Это необходимость. Адхо Мукха Шванасана, или же собака мордой вниз. — Привычная бодрость улетучилась из голоса. Оливия не привыкла жаловаться, но и оставлять на себе клеймо девочки, которая гонится только за деньгами, тоже не хочет. — Сделай вдох. На выдохе, упираясь ладонями в пол, поднимай таз вверх. Выпрямляй ноги настолько, насколько сможешь, не отрывая пятки от пола. Не смещай ладони с места. Голову не поднимай, чтобы не напрягать шею. — Так зачем тебе деньги? Не можешь заработать другими способами? Собираешься продавать запретные знания простому народу? — Я хочу заработать много и быстро. Просто… — Голова начала кружиться, поэтому Оливия перестала стоять в позе и села на коврик, подтянув под себя ноги. — Просто чтобы жить. Вот. — Жить без денег не можешь? — фыркнул Изольд. — Не могу. Я жила в приюте, и у меня нет столько денег на лечение. В зале повисла звенящая тишина. Изольд тоже вышел из позы и сел на коврик, устремив цепкий взгляд на Оливию. — За месяц до поступления я пошла в больничку, потому что меня почти каждое утро тошнило, а голова часто кружилась и болела. Ну и вот… я потратила почти все деньги на обследование головы, чтобы узнать об опухоли. — Зачем тебе деньги? Если ты умеешь управлять чужой памятью, то почему не можешь кого-то заставить? — Во-первых, это негуманно! — Оливия хлопнула его по плечу. — Я не хочу использовать способность в корыстных или вредоносных целях. — Зачем тебе тогда вообще нужен дар, если ты не хочешь использовать его ради себя? — Я хочу помогать, а не мешать, — она немного отвернулась от Изольда. Не хочет понимать его точку зрения. — Кроме того, у меня буквально мозг работает неправильно. Из-за… ну, да. Это отражается и на способности. Вдруг я сотру не те воспоминания, и хирург больше никогда не сможет никому помочь из-за меня? Или внушу, что надо убивать людей, а не спасать? — Резонно. Был неприятный опыт? — Увы… — тяжело вздохнула Оливия и опустила голову. Зачем он это спрашивает? Он хочет надавить морально, чтобы она все-таки отказалась от вступления? — Я, по сути, из-за этого и попала в приют. Давно в детстве заставила папу забыть меня, мама меня испугалась и возненавидела… и вот… Они надолго замолчали. Каждый погрузился в свои мысли. В отражении зеркала Оливия смогла заметить небольшой мираж над головой Изольда, своеобразную абстрактную проекцию его размышлений. Они выглядели как пятна Роршаха, которые каждый человек может интерпретировать по-разному. В одной кляксе Оливия увидела женскую фигуру, которая согнулась и грустно уткнулась в колени. Переведя взгляд чуть левее на зеркало, она поняла, что пятно выглядело точь-в-точь как ее отражение. Неужели она и вправду выглядит так жалко? Ее что, хочет пожалеть даже Изольд? В груди начало разгораться чувство стыда. За свою слабость и за то, что впервые решила поделиться проблемой. За жизнь в приюте уже привыкла быть сильной. Выбора не было. Воспитатели часто не находили общий язык с младшими, поэтому Оливия помогала. Всегда успокаивала, предотвращала драки и ссоры, просто была рядом в самый тяжелый момент. Возможно, она не проживет долго. Это пугает, из-за осознания этого факта часто не хочется даже просыпаться. Но правда ли необходимо каждый день только и думать об этом? Теперь уж точно нет места ни слабости, ни грусти, ни тревоге. Если позволять себе утопать в этих чувствах, то просто зря потратишь время. Надо просто попытаться поменять свое отношение к происходящему, начать обращать внимание на все приятные вещи, даже незначительные. Искусственный папоротник за окном? Значит, никогда не завянет! Потерянный блокнот? Значит и потерянные негативные мысли! — Пошли! — она вскочила, схватила блокнот, вновь накинула толстовку и направилась к двери. Ноги уже затекли, к тому же смысла сидеть и грустить не было. — Давай, мой хороший. Я хочу на кое-что посмотреть! — Тебе обязательно таскать меня за собой? — недовольно поинтересовался Изольд, но все равно встал и размеренным шагом пошел к выходу. — Я хочу в твою мастерскую. Интересно, что ты создаешь. Расскажешь, какие смыслы вкладываешь в свое искусство? — Нет, — он догнал ее, схватил за рукав и потянул на себя. Оливия хихикнула. — Ого, Изольд, обычно хватать людей – моя привычка. Он тут же отдернул руку и отвернул голову от Оливии. Эта реакция всегда ее забавляет. Только из-за нее она все время наровит ненавязчиво потрогать его, приобнять или схватить. — Ты же весь такой из себя джентльмен и аристократ, — начала она шутливо отчитывать Изольда. — Обычно они галантно берут дам под локоток. Почему же ты так не любишь тактильный контакт, мой хороший? — Не называй меня так, — несмотря на негодование и явное смущение, он все равно подхватил Оливию под локоть. — А несколько секунд назад ты не возмущался по этому поводу! Тебя в детстве не обнимали, не любили? — Любили, но не трогали. Давали мне спокойно жить. Оливия даже опешила, что он правда ответил. Без принижений, без криков и упреков. Он четко, но с долей смущения, выкладывает факты из своей жизни. Но это потому, что правда хочет поделиться, или очередная попытка манипуляций? — Тебя обнять? — с улыбкой предложила Оливия. Изольд тут же умчал вперед на несколько шагов, чтобы не произошло покушения. — А зря. Это снимает стресс. — Скульптуры тоже снимают стресс. — Ты их оживляешь, чтобы они тебя обнимали? — Жаль, что у тебя не атрофированы органы речи… — пробурчал Изольд. Очень скоро коридоры привели их до мастерской. Тяжелые дубовые двери сами отворились, приглашая гостей войти. Помещение делает вид, будто здесь не создавали что-то несколько месяцев, а в рабочее время приглашают людей на экскурсии, как в музей. На стенах висят картины, время от времени качаясь, чтобы привлечь внимание. По углам стоят знаменитые скульптуры, такие как Ника Самофракийская и Дискобол. Но единственное, что привлекает внимание — скульптура в центре комнаты, накрытая брезентом. — А что там? — Оливия тут же подпорхнула, чтобы стянуть ткань, но ее руку перехватил Изольд. — Нельзя. Это то, что я делал все это время. — А почему мне нельзя посмотреть? — Потому что, — Изольд повел Оливию на выход, — я сам не знал, что это будет. И сейчас… я бы не хотел, чтобы это кто-то видел. Обычно, когда я начинаю создавать новый шедевр, у меня сразу же есть готовая картина в голове. Я понимаю, что должен отколоть, какие углы вырезать, как будут лежать складки. Но сейчас… я действовал наугад. — Я удивлена. Особенно удивлена тому, что ты занимался чем-то помимо поимки предателя, — Оливия разочарованно посмотрела на дверь, за которую ее только что вывел Изольд. Надо обязательно выяснить, что же он скрывает. — Я хочу стать членом общества. Одно из качеств, которое отличает достойного человека, – трудолюбие. Я решил время от времени заниматься скульптурой, но по итогу меня затянуло с головой. — Я надеюсь, ты ведешь меня на завтрак, — мечтательно предположила Оливия. — Кстати, а ты кушаешь хотя бы во время работы? — Нет, — он отпустил руку и быстрым широким шагом направился в сторону столовой. — И ты сейчас настолько голодный, что летишь за едой? А говорил, что жутко устал, — она пальчиками схватила его за одежду, чтобы хотя бы чуть-чуть замедлить. Изольд замедлил шаг, но остальные выпады Оливии в его сторону усердно проигнорировал. Его поведение сегодня поражало. Он правда согласился позаниматься с ней йогой. Правда поделился маленькой частичкой своей жизни. Правда немного посплетничал, как с подружкой. Кажется, что все те дни, что Оливия приставала к нему, не прошли даром. Изольд начал открываться. Медленно, но это уже какое-никакое шевеление. Он словно клоп, который выходит из спячки. Как в головоломке с трубами, библиотека повернула коридоры не в ту сторону. Вместо столовой они дошли до главного зала. Тучи плотно сгустились над потолком. Впитав настроение собравшихся, они стреляли молниями в стеллажи и летающие книги. Аллен и Бруно что-то активно рассматривали на столе, в то время как Ричард неловко переминался с ноги на ногу. Увидев Изольда и Оливию, он что-то шепнул Аллен и поспешил сбежать отсюда куда подальше. — Всем привет! А что происходит, что за кипиш? Вы что-то нашли? — позабыв про Изольда, она подпорхнула к Аллен и взяла ее под ручку. Она кожей чувствовала напряжение, висевшее в воздухе. Бруно громко и тяжело дышал, отвернув голову, а плечи Аллен подрагивали. Только кинув взгляд на стол, Оливия все поняла. Пальцами она сильнее сжала новый личный дневник. Вид знакомой розовой обложки парализовал. Дыхание застыло на вдохе, руки задрожали, глаза начали бегать от блокнота к подруге. Каким образом он сюда попал? Почему его все прочитали? Не прошло и пары секунд, как Аллен гневно кинула блокнот в Оливию. Она тут же схватилась за нос, по которому пришелся основной удар. Голова затрещала. Казалось, что где-то вдали громко начали щебетать соловьи, чьи трели дают по вискам. — Ты правильно написала! Ты самая настоящая тварь, Оливия! — Аллен ринулась вперед, но ее быстро перехватил Бруно. А ведь руки уже тянулись к волосам Оливии. — Я ною?! Я ненавижу людей?! Единственный, кто здесь ненавидит людей, – это ты! — Так не надо было читать то, что тебе не принадлежит! — вспылила Оливия. Уже нет смысла замуровывать негатив в себе. Правда всем уже известна, так зачем продолжать пытаться сохранять хорошие взаимоотношения? В голове кричит только одна мысль: «Надо сжечь все мосты, заставить всех себя ненавидеть». — Знаешь, что означает слово «личный»? Почему вы туда полезли?! Вы его украли? — Его нашел Ричард, — непривычно тихо начал объяснять Бруно. Оливия даже не могла подумать, что в гневе он не становится еще громче. Он как штиль, который предзнаменует беду, шторм. — Сначала он подумал, что это что-то важное, какой-то секрет, а потом показал нам с Аллен. — Какого хера вы ему верите?! — вспылила Оливия. — Вы серьезно думаете, что в розовом блокноте могут быть тайны библиотеки? В блокноте, который вы все видели у меня в руках? Вы смеетесь или правда такие глупые? — Оливия, блять! — Аллен попыталась вырваться из хватки, чтобы попытаться ударить ее, но Бруно держал крепко. — Сейчас вообще похуй, что и зачем делал Ричард! Зачем ты со мной общалась, если тебе противно от меня? Нахуя эта ложь? — Это не ложь! Оливия могла понять ее состояние, но сейчас этого делать совершенно не хотела. Каждый день изводила себя, пытаясь успокоить и поддержать подругу, но в ответ получала лишь оскорбления и игнорирование. И сейчас Аллен начала осыпать ее оскорблениями, но Оливия развернулась и умчалась в сторону своей комнаты. Послышался глухой стук о стену. Это, видимо, кто-то пытался вновь кинуть блокнот в спину, но промахнулся. Глаза начало щипать из-за подступающих слез. Она считала себя честным человеком, ведь она честно не хотела никого обижать. Она на своем опыте понимала, как больно может ранить слово. Дети в приюте часто не могли различить, что следовало и не следовало говорить. Сколько раз она слышала в свой адрес случайно оброненные фразы: «Ты мне мешаешь», «Ты портишь настроение», «Ненавижу тебя». И дети не осознавали, что таким образом разрушали Оливию. Так и Аллен, как ребенок, не отдавала отчет своим действиям. Она попросту не хотела понять, зачем и почему ее подруга писала гадости в блокнот. Видит текст и не читает между строк. Комната сама распахнула двери, впуская Оливию. Она села на пол, оперлась о стену и подтянула под себя ноги, обняв их. Голова уткнулась в колени. Помещение захотело обезопасить свою хозяйку: на плечи упал теплый плед, зажглись благовония, но от запаха только сильнее разболелась голова. Обложка нового личного дневниках холодом обжигала ногу. Зачем он ей теперь нужен, если все увидели гниль души? С каждым всхлипом Оливия вырывала новый лист. Почти все они были пусты, как и она сама. Вскоре пустая обложка глухо упала на ковер. А может, она и вправду неправа? Может, на самом деле у нее не было права так думать о людях? Нельзя грустить и плакать, злиться и крушить. Несмотря на эти запреты, сейчас Оливия во весь голос кричала, до боли в горле. Пальцы зарылись в волосах, вырывая их и ногтями царапая кожу. Из груди вылетало отчаяние и обида. Горячими всплесками, до недостатка кислорода в легких и хриплого кашля. Так плохо не было никогда. А ведь судьба наказала ее достойно еще раньше, одарив проблемой в голове. На плечо легла чья-то рука. От испуга Оливия резко подняла голову, ударившись макушкой о стену. В ушах гудело, словно она находилась под водой, поэтому не услышала скрипа двери. Из-за слез Изольд плыл и размывался, но это точно он. — Ну что, человек? Хочешь выговориться сполна?