Часть 3

Драко Азкабан не был похож на то, чего он боялся в детстве. Ни дементоров, ни вечного холода, ни криков, сводящих с ума. Кингсли, став Министром, первым делом убрал тварей со скал — слишком много воспоминаний о том, как они жрали души невиновных. Теперь здесь были только стены. Каменные, серые, бесконечные стены, и охрана, которая менялась каждые шесть часов. И тишина. Тишина была хуже дементоров. Драко лежал на узкой койке, глядя в потолок, где трещина тянулась от угла к углу, как карта неизвестной реки. Он изучил её за три года до последней черточки. Знал, где начинается, где раздваивается, где обрывается, так и не добравшись до противоположной стены. Тело ныло после утренней тренировки. Три сотни отжиманий, пять подходов на пресс, пока мышцы не начинали гореть. Свободного времени здесь было — вагон. Можно было сгнить заживо, раскиснуть, превратиться в тряпку. Он выбрал другое. Руки за эти три года стали другими — жестче, рельефнее, покрытые сеткой вен, которые вздувались, когда он сжимал кулаки. Плечи раздались, спина стала шире, пресс превратился в каменную плиту под бледной кожей. Единственное, что не изменилось — цвет лица. Здесь не было солнца. Здесь вообще ничего не было. Драко поднял левую руку, всмотрелся в выцветшую метку. Когда-то черная, жирная, пульсирующая ненавистью. Теперь — бледное пятно, напоминание о том, кем он был. Кем его сделали. — Красивая, да? — прошептал он в тишину. — Гордись, папа. Твой подарок. Отец сидел где-то этажом ниже. Запрещено видеться. Запрещено переписываться. Запрещено даже знать, жив ли он вообще. Драко не пытался узнать. Три года назад, когда Поттер пришел впервые и предложил свидание перед судом, он отказался. Смотреть в глаза человеку, который привел его сюда? Который годами вбивал в него эту дрянь про чистоту крови, про величие рода, про Темного Лорда? Который стоял и смотрел, как его, Драко, пытают Круцио, а потом заставляют насиловать грязнокровку? Нет уж. Драко сел на койке, опустил ноги на холодный каменный пол. В камере было градусов шестнадцать — не холодно, но и не тепло. Постоянно. Круглый год. Он привык. Внезапно внутри что-то кольнуло. Не боль. Не судорога. Тонкое, острое ощущение, которое он научился распознавать за три года. Где-то там, снаружи, она с кем-то. Драко закрыл глаза, стиснул челюсть до скрежета зубов. Окклюменция. Он научился ей здесь лучше, чем за все годы в Хогвартсе. Закрыться, отгородиться, не чувствовать. Но эта связь... её нельзя было заблокировать полностью. Он помнил первый раз. Год в Азкабане. Он еще не привык, еще метался по камере, как зверь в клетке, еще не научился убивать время тренировками. И вдруг — это. Тепло, разлившееся по телу, чужое, непрошенное. Чье-то удовольствие, чья-то близость, чья-то кожа под чужими пальцами. Он тогда не понял сразу. А когда понял — его вывернуло прямо на пол камеры. Его жена. С кем-то. Он научился не реагировать. Спрятал лицо за маской, которую здесь, в одиночке, можно было не носить. Но внутри... Внутри сначала была злость. Бешенство, граничащее с ненавистью. Как она смеет? Как смеет позорить его род, его имя, его... Их брак был формальностью, да. Но для него — еще и приговором. А для неё, значит, возможностью развлекаться? Потом, через год, злость сменилась чем-то другим. Чем-то, чему он не хотел давать названия. Она имела право. Она не выбирала его. Она не хотела его. Она была жертвой, как и он. Только её жертва была другой — её тело использовали, её душу растоптали, её первый раз превратили в пытку. А он... он был инструментом. Инструмент не имеет права злиться на того, кого им сломали. Драко открыл глаза. Ощущение ушло — там, снаружи, всё закончилось. Он перевел дух, провел ладонью по лицу, чувствуя трехдневную щетину. Завтра придет Поттер. Сказали, придет. Интересно, что ему нужно? --- Гарри Поттер вошел в камеру без стука. Драко сидел на койке, скрестив руки на груди, и смотрел на вошедшего с выражением, которое у него неплохо получалось последние три года — полное безразличие. — Малфой, — кивнул Поттер. — Поттер, — отозвался он так же ровно. — Какими судьбами? Соскучился по моему обществу? Гарри поморщился, но смолчал. Присел на единственный табурет — тот жалобно скрипнул под его весом. — Я по делу. Визенгамот принял решение. Условно-досрочное. Ты выходишь. Драко моргнул. Один раз. Внутри что-то дрогнуло, но лицо осталось каменным. — И куда я пойду? В Мэнор? Где, говорят, теперь музей экскурсии водит? — Будешь работать на Министерство, — Гарри проигнорировал сарказм. — Под моим началом. Ловить оставшихся Пожирателей. Ты их знаешь, они тебя — в теории, могут выйти на контакт. — Ищейкой хотите сделать? — Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Из рода Малфоев — охотничью собачку? — Я сказал, что ты выходишь, — жестко перебил Гарри. — Остальное решать тебе. Можешь отказаться — досидишь остаток. Драко замолчал, глядя куда-то мимо Поттера. Семь лет. Еще семь лет в этой камере. Или свобода — пусть и на коротком поводке. — Согласен, — сказал он коротко. Гарри кивнул, достал из кармана мантии свернутые пергаменты. — Тогда подпиши это. Контракт. Условия: ты работаешь только со мной, живешь под надзором, еженедельно отмечаешься. Попытка побега — возвращение сюда без права повторного УДО. Драко взял пергаменты, пробежал глазами. Юридический язык он знал хорошо — мать научила. Всё чисто. Ловушка, конечно, но чистая. — А с отцом? — спросил он, не поднимая глаз. — Можно? — Могу организовать свидание перед выходом, — Гарри чуть помягчел. — Если хочешь. Драко поднял голову. Посмотрел в эти зеленые глаза — глаза человека, который, по идее, должен быть его врагом, но который сейчас давал ему шанс. — Не хочу, — отрезал он и вернулся к чтению. Гарри ничего не сказал. Только смотрел — изучающе, оценивающе. Драко чувствовал этот взгляд кожей, но не подавал вида. — Три года, — вдруг сказал Поттер. — Ты изменился. — А ты нет, — огрызнулся Драко, не удержавшись. — Все такой же... геройский. — А ты все такой же засранец, — усмехнулся Гарри, но без злости. — Ладно, с бумагами потом. Есть еще кое-что. Драко замер. Знал, что сейчас будет. — Гермиона в курсе, — сказал Гарри просто. — Я ей сказал. Она... — Мне плевать, — Драко пожал плечами, отводя взгляд. — Пусть делает что хочет. Она и так... — он запнулся, не договорив. — Что? — насторожился Гарри. — Ничего, — Драко встал, подошел к стене, к окну, в которое ничего не было видно. — Я в курсе про её шашни, Поттер. Тут газеты воруют регулярно. «Грейнджер и её новый бойфренд», «Гермиона снова влюблена», — он усмехнулся. — У вас там, снаружи, скучно, что ли? — Она имеет право на личную жизнь, — жестко сказал Гарри. — Ты на Гермиону имеешь только формальное право. Не забывай. Драко резко обернулся. Глаза сверкнули — впервые за весь разговор живым, настоящим. — Это не так. И ты это знаешь. Повисла тишина. Тяжелая, липкая, как патока. Гарри поднялся, поправил мантию. — Через неделю придет Кингсли, подпишем окончательно. Тебе вернут вещи, палочку. Потом отвезут в Министерство — отметиться, снять показатели. Журналистов обещали не пускать, но... — Но они будут, — закончил Драко. — Я понял. Гарри задержался у двери, обернулся. — Малфой. Ты реально изменился. Не облажайся. — Иди ты, Поттер. Дверь захлопнулась. Драко остался один. Он стоял у стены, глядя на серый камень, и внутри медленно закипало что-то, чему он не мог дать названия. Злость? Нет. Обида? Не на что. Волнение? Через неделю он выйдет. Через неделю он увидит небо. И её. --- Когда шаги Гарри затихли в коридоре, Драко еще долго стоял у стены, глядя на серый камень, за которым скрылся «Святой Поттер». Условно-досрочное. Он усмехнулся, сам не зная чему — то ли иронии ситуации, то ли собственной глупости. Три года назад он мечтал только об одном — чтобы его оставили в покое. Чтобы забыли. Чтобы он мог просто исчезнуть, раствориться в этой серой камере и не чувствовать больше ничего. А теперь — выходи. Драко медленно прошелся по камере — три шага в длину, два в ширину. Он знал это пространство лучше, чем когда-то знал Мэнор. Каждую выбоину в полу, каждый выступ в стене, каждую трещину в потолке. Условия. Работа на Министерство. Под началом Поттера. Мысль была настолько абсурдной, что хотелось рассмеяться в голос. Драко Малфой и Гарри Поттер — напарники. Охотники на Пожирателей. Если бы кто-то сказал ему это на пятом курсе, он бы скормил этому идиоту его собственные зубы. Но сейчас... сейчас это была свобода. Он опустился на койку, уперся локтями в колени, уставился в пол. Что его ждет снаружи? Мать под домашним арестом в родовом поместье, которое, говорят, теперь больше похоже на музей, чем на дом. Отец — этажом ниже, с пожизненным, и Драко даже не захотел его видеть. Странно. Три года назад он бы все отдал, чтобы увидеть отца, поговорить, спросить... А теперь? Теперь ему было все равно. Деньги. Это единственное, что осталось. Конфисковали много, но Малфои копили состояние поколениями — даже того, что удалось спрятать и сохранить, хватило бы на несколько жизней. Имя. Разрушенное, оплеванное, втоптанное в грязь. Малфой — теперь синоним Пожирателя, предателя, неудачника. Газеты писали о процессе месяцами, не жалея чернил. Он не читал, но охрана рассказывала. С удовольствием. И она. Гермиона Грейнджер. Он поймал себя на том, что в мыслях перестал ее называть грязнокровкой. Но и по имени не получалось. Только Грейнджер. Когда это случилось? Когда он перестал воротить нос от этого слова? Наверное, тогда же, когда понял, что все эти лозунги о чистоте крови — не более чем фанатичная чушь, которой его пичкали с детства. Здесь, в камере, было достаточно времени, чтобы переосмыслить всё. И отец, и Темный Лорд, и вся их идеология — что это дало? Только метку на руке и семь лет приговора. Она была права. Всегда была права. А он — нет. Драко усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Суд. Он помнил этот день, хотя пытался забыть. Помещение Визенгамота, битком набитое народом. Журналисты, зеваки, пострадавшие. Его поставили перед судьями, как нашкодившего школьника, и зачитывали приговор. Она сидела в первом ряду. Драко помнил это до сих пор — как вошел, скользнул взглядом по залу и наткнулся на неё. Гермиона Грейнджер была одета в строгую темно-синюю мантию, волосы убраны в аккуратный пучок, на лице — никаких эмоций. Только глаза — огромные, карие, внимательные — смотрели на него без ненависти. Без злости. Без всего, что он ожидал увидеть. Она смотрела на него, как на подопытного кролика. Изучающе. Спокойно. За весь процесс она бросила на него взгляд, может, раза три. Не больше. Но каждый раз Драко чувствовал его физически — этот взгляд прожигал кожу, заставлял внутренности сжиматься в узел. Он не понимал тогда, почему. Просто хотел, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы его увели. Чтобы перестали на него смотреть. А потом случилось невероятное. Когда начались прения, она поднялась со своего места и попросила слова. Драко помнил, как судьи переглянулись, как зашептались в зале, как журналисты заскрипели перьями. Гермиона Грейнджер, жертва, хочет говорить в защиту Пожирателя? Она говорила спокойно, четко, без дрожи в голосе. О том, что он был несовершеннолетним. О том, что его принуждали. О том, что он не опознал Гарри в Мэноре. О том, что на шестом курсе не смог убить Дамблдора. О том, что та ночь... она сделала паузу, и Драко показалось, что её голос на секунду дрогнул, но она справилась. О том, что та ночь была совершена под Империо, и он сопротивлялся. — Он не меньше меня жертва обстоятельств, — сказала она, глядя прямо на главного судью. — Я не прошу полного оправдания. Но десять лет Азкабана — это слишком. Дайте ему шанс. Зал взорвался. Драко тогда не понял, что чувствовать. Ему было все равно. Абсолютно, кристально все равно. Пусть делают что хотят. Пусть сажают, вешают, милуют — ему было плевать. Он просто хотел, чтобы этот фарс закончился. Приговор — десять лет — он выслушал с каменным лицом. Не дрогнул, когда его уводили. Не обернулся. Но её взгляд — тот самый, последний, когда её уводили из зала — он запомнил. Короткий, быстрый, брошенный через плечо. В нём не было торжества. Не было злорадства. Только усталость и... что-то еще. Что-то, чему он тогда не мог дать названия. Сейчас, три года спустя, он понял. Сожаление. Она сожалела, что не смогла помочь. Что её слова не помогли. Что он получил десять лет, хотя, по её мнению, заслуживал меньше. Драко закрыл глаза, откинулся на спину, зарылся пальцами в волосы. Она защищала его. Она, которую он всю школу называл грязнокровкой, над которой издевался, которую унижал, которой желал смерти — она встала и сказала судьям, что он достоин снисхождения. А он даже спасибо не сказал. Тогда ему было плевать. Сейчас... Сейчас он не знал, что думать. Гермиона Грейнджер. Его жена. Женщина, которая имеет полное право ненавидеть его — и, возможно, ненавидит. Которая живёт с другим. Которая построила карьеру, друзей, жизнь — без него. Что она скажет, когда увидит его? Плюнет в лицо? Ударит? Будет игнорировать? Или посмотрит так же, как тогда — изучающе, спокойно, без ненависти? Он не знал. И это бесило больше всего. Драко лег на спину, закинул руки за голову. Мышцы под бледной кожей перекатывались, напоминая, что тело еще живо, еще готово бороться. Интересно, поможет ли это? Или там, снаружи, другие правила? Поттер сказал, она справится. Справится с чем? С его присутствием? С тем, что он будет дышать с ней одним воздухом? — Вот же бред, — прошептал Драко в потолок. Почему его вообще волнует, что она подумает? Она грязнокровка. Нет, он больше не называл ее так. Всего лишь девушка, которую Темный Лорд насильно привязал к нему в наказание. Она не должна ничего значить. Но эта связь... Она чувствовала её? Или только он один мучился, ловя каждое чужое прикосновение к её коже? Мысли путались, накатывали волнами, разбивались о стены окклюменции. Драко закрыл глаза, выдохнул, заставил мозг работать холодно и четко. Итак, факты. Он выходит. Будет работать с Поттером. Жить, скорее всего, где-то под надзором — может, в той же квартире, которую ему выделит Министерство. Деньги есть. Мать рядом. Отец — не его проблема. Она — тоже не его проблема. У неё есть любовник. У неё есть карьера. У неё есть своя жизнь, которую она строила три года без него. Он не имеет права вторгаться в неё. Но магический брак — это не право. Это обязанность. Они связаны. Им придется как-то сосуществовать. Хотя бы формально. — Ладно, — сказал он вслух. — Посмотрим. --- В ночь перед освобождением он не спал. Лежал на койке, глядя в потолок, и считал минуты. Где-то там, за толщей камня, за решетками, за дверями, было небо. Солнце. Ветер. Свобода. Три года. Три года он провел здесь, в четырех стенах, и ни разу не позволил себе сломаться. Не плакал, не кричал, не бился головой о стены. Вставал каждый день в одно и то же время, делал упражнения, читал (когда давали книги), тренировал окклюменцию, думал. Думал много. Слишком много. О том, как отец привел его к Темному Лорду. О том, как мать смотрела на это и молчала. О том, как он сам, шестнадцатилетний идиот, гордился меткой, пока не понял, что это — не честь, а ошейник. О том, как стоял на шестом курсе перед Дамблдором и не мог произнести заклинание. О том, как в Мэноре не опознал Поттера — сам не зная почему. Просто что-то щелкнуло внутри. Что-то, оставшееся от того мальчишки, который когда-то верил, что мир делится на черное и белое. И о ней. Она приходила в его мысли всегда неожиданно. Не просилась, не стучалась — просто оказывалась там. Глаза, полные ужаса и боли. Тело, слабое после пыток, покорное, безвольное. Кровь на простынях. И его руки — его проклятые руки, сжимающие её плечи, её талию, её... Драко зажмурился, стиснул зубы. Империо. Это было Империо. Он не хотел. Он сопротивлялся. Он пытался. Это не помогло. Он до сих пор помнил момент, когда заклинание сняли. Помнил, как отшатнулся, как смотрел на неё, на кровь, на свои руки — и как его вырвало. От ужаса, от отвращения к себе, от понимания, что он сделал то, чего не должен был делать никогда. Она смотрела на него тогда пустыми глазами. В них не было ненависти. Не было злости. Вообще ничего не было. Это было страшнее, чем если бы она прокляла его. Драко перевернулся на бок, подложил руку под голову. Теперь он выходит. И она там. С тем, другим. Газеты писали о нем — Майкл Берроуз, Департамент магического урегулирования. Высокий, темноволосый, симпатичный. Два года вместе. Два года она с ним, а Драко... Драко чувствовал каждое их прикосновение. Сначала он не понимал, что это. Просто накатывало волной, выбивало из колеи, заставляло сжиматься в комок. Каждый раз, когда ей было хорошо с ним, Драко чувствовал. Не боль, нет. Что-то другое. Чужое удовольствие, чужую близость, чужую кожу. И это сводило с ума. Он ненавидел её за это. И себя — за то, что ненавидит. Она имела право. Она не просила об этом браке. Она не просила его. Она просто жила — как умела, как могла. Но мысль о том, что кто-то другой прикасается к ней, целует её, спит с ней... Эта мысль жгла изнутри, как каленое железо. Почему? Он не знал. И боялся узнать. --- Утро пришло серым, бесцветным — как все утра здесь, но сегодня оно пахло по-другому. Свободой. Дверь открылась ровно в восемь. Вошли двое — Поттер и Кингсли Шеклболт собственной персоной. Министр Магии в камере Пожирателя. Ирония. — Мистер Малфой, — Кингсли был сама официальность. — Мы здесь, чтобы завершить процедуру. Драко встал, выпрямился во весь рост. Широкие плечи, твердый взгляд, ни тени волнения на лице. — Я готов. Бумаги, печати, подписи. Магические обеты, сканирующие заклинания, проверка палочки на лояльность. Долго, нудно, но Драко терпел. Он умел ждать. А потом Кингсли протянул ему сверток. — Ваши вещи. Мантия, палочка. Проверьте. Драко взял сверток дрогнувшими пальцами. Развернул. Мантия — та самая, в которой его арестовывали. Дорогая, черная, с серебряной вышивкой по воротнику. Она пахла домом. Папой. Той жизнью, которой больше нет. А под ней — палочка. Тонкая, изящная, из боярышника, с волосом единорога внутри. Его палочка. Его верный спутник с одиннадцати лет. Драко взял её в руку — и мир вокруг изменился. Тепло разлилось по пальцам, побежало вверх по руке, заполнило грудь, живот, ноги. Магия откликнулась — жадно, благодарно, словно соскучилась не меньше его. Палочка засветилась слабым золотистым светом, и Драко выдохнул — впервые за три года по-настоящему, глубоко, освобождаясь от тяжести, которая давила всё это время. — С возвращением, — тихо сказал Поттер. Драко поднял на него глаза. В них блестело что-то, чему он не позволил пролиться. — Спасибо, — сказал он коротко. И это было искренне. --- Атриум Министерства Магии гудел, как растревоженный улей. Драко шагнул из камина и на мгновение ослеп — света здесь было слишком много после полумрака камеры. Он зажмурился, сделал вдох, другой. Пахло бумагой, кофе, духами, магией — тысячей разных запахов, от которых голова шла кругом. — Сюда, — Поттер взял его под локоть, потянул в сторону. — Быстрее, пока... Не успел. Они вырвались откуда-то сбоку — десятки, сотни перьев, камер, блокнотов. Журналисты. И колдофото, вспышками вырывающие картинки из реальности. — Мистер Малфой, как вы себя чувствуете после освобождения? — Драко, вы будете мстить тем, кто посадил вас в тюрьму? — Мистер Малфой, что вы скажете о вашем браке с Гермионой Грейнджер? — Правда ли, что вы собираетесь оспаривать конфискацию имущества? Драко замер на секунду. Потом выпрямился, расправил плечи и пошел сквозь толпу, как сквозь воду. Спокойно, плавно, ни на кого не глядя. Он знал, как выглядит. Мантия висела мешком — он похудел сильнее, чем думал. Волосы отросли до плеч и были кое-как перехвачены шнурком. Щетина закрывала пол-лица. Он был помят, изможден, бледен до синевы. Но спина оставалась прямой. А взгляд — холодным, как воды Северного моря. Вопросы сыпались градом, он игнорировал их. Шел, как по подиуму — медленно, с достоинством, которое не смогли убить три года тюрьмы. — Мистер Малфой, ваша жена живет с другим! Что вы об этом думаете? Он остановился. Повернул голову к той, что крикнула. Молодая журналистка с «Придиры». Смотрела на него с вызовом, предвкушая скандал. Драко улыбнулся. Медленно, хищно, той самой улыбкой, от которой в школе разбегались первокурсники. — Моя жена, — сказал он внятно, глядя прямо в объектив, — будет со мной. И пошел дальше. Перья заскребли по пергаменту с утроенной силой. Вспышки заметались, выхватывая его спину, его затылок, его руки, сжимающие палочку. Поттер догнал его уже у лифтов. — Ты охренел? — выдохнул он. — Зачем ты это сказал? Драко вошел в лифт, обернулся. В глазах плясали чертики. — А что я такого сказал, Поттер? Правду. Она моя жена. По закону. По магии. По крови. Хочет она того или нет. — Ты... — Я ничего не собираюсь делать, — перебил Драко, и голос его вдруг стал серьезным. — Я просто ответил на вопрос. А уж что они напишут... — он пожал плечами. — Не моя проблема. Лифт поплыл вниз. --- Вечером того же дня все газеты Лондона пестрели заголовками. «МАЛФОЙ ВЫШЕЛ: ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ» «ДРАКО: МОЯ ЖЕНА БУДЕТ СО МНОЙ» «Скандальное заявление бывшего Пожирателя о Гермионе Грейнджер» «Малфой бросает вызов любовнику своей жены?» Колдофото ловили его со всех ракурсов — помятого, бледного, но с прямой спиной и этой хищной улыбкой. И цитату, вырванную из контекста, раздули до небес. Гермиона сидела в своей квартире, сжимая газету дрожащими пальцами. — Моя жена будет со мной, — прочитала она вслух. И вдруг, сама не зная почему, усмехнулась. — Ну надо же, Малфой. А ты, оказывается, умеешь делать заявления. Она отложила газету, подошла к окну. Завтра она увидит его. Вживую. В Министерстве. И почему-то, вопреки всему, ей стало... любопытно. *** Осень в этом году выдалась ранняя и злая — словно сама природа решила соответствовать его настроению. Драко стоял перед коваными воротами Малфой-мэнора и смотрел на дом, который не видел три года. Серое небо низко нависало над остроконечными башенками, тяжелое, как крышка гроба. Ветер гнал по дорожке пожухлые листья — они кружились в каком-то безумном танце, цеплялись за его ноги, словно пытались удержать, не пустить внутрь. Где-то вдалеке каркали вороны — тоскливо, безнадежно, как над могилой. Особняк выглядел таким же, как всегда — величественным, холодным, безупречным. Та же каменная кладка, те же стрельчатые окна, тот же фамильный герб над входом. Он толкнул калитку — та даже не скрипнула, смазанная заботливой рукой. Гравий захрустел под ногами, звук разнесся в тишине, как выстрел. Три шага в длину, два в ширину — в камере было теснее. Здесь — простор, от которого за три года отвыкло всё тело. Он почти чувствовал, как воздух давит на кожу, слишком свободный, слишком большой. Дверь распахнулась до того, как он успел коснуться ручки. Нарцисса Малфой стояла на пороге. Времени не существовало — оно сжалось в точку, взорвалось миллионом осколков, и Драко увидел её всю сразу: идеальную осанку, которую не сломали три года домашнего ареста; седые волосы, уложенные в безупречную прическу (седина — новая, её не было раньше); тонкое шерстяное платье серо-голубого оттенка, жемчужные серьги, покачивающиеся в ушах. Нарцисса Малфой всегда выглядела так, будто сошла с парадного портрета. Но Драко видел то, что скрывалось за картинкой. Новые морщины у губ — глубокие, словно прорезанные ножом. Сеть тонких линий вокруг глаз — паутина, сплетенная бессонными ночами. И сами глаза — красные, припухшие, выдающие правду с такой откровенностью, которой Нарцисса никогда бы себе не позволила при посторонних. Она плакала. Она плакала долго и много. — Мама, — сказал он, и голос сорвался, разбился о тишину, как фарфоровая чашка об каменный пол. Она шагнула вперед — и через секунду он уже сжимал её в объятиях, чувствуя, как дрожит её тело, как тонкие пальцы впиваются в его плечи, как пахнут её волосы — теми же духами, что в детстве, лавандой и чем-то горьковатым, неуловимым. Горечью? Страхом? Потерей? — Драко, — выдохнула она ему в грудь. — Драко, мальчик мой... Она плакала. Впервые на его памяти Нарцисса Малфой плакала — не роняла скупые слезы, сжимая платок, а плакала навзрыд, прижавшись к сыну, трясясь всем телом, как осиновый лист на ветру. Драко стоял, обнимая её, чувствуя, как внутри разрывается что-то, что он три года заматывал окклюменцией и злостью. — Тише, — прошептал он, гладя её по спине. — Тише, мам. Я здесь. Я вернулся. Она отстранилась на секунду, посмотрела на него залитыми слезами глазами, провела ладонью по его щеке — колючей, небритой, острой от недоедания. — Ты похудел, — сказала она дрожащим голосом. — Ты такой бледный... Господи, Драко... — Зато мышц прибавилось, — попытался пошутить он, но шутка вышла кривой, как зеркало в комнате смеха. — В камере больше нечем было заняться. Нарцисса всхлипнула, улыбнулась сквозь слезы и снова прижалась к нему, пряча лицо. Так они и стояли на пороге — под серым небом, под холодным ветром, обнявшись, и никто из них не спешил разжимать рук. Время текло сквозь пальцы, как вода, оставляя только это мгновение. --- Потом был чай в малой гостиной. Драко сидел в кресле, в котором просидел половину детства, и смотрел, как мать разливает чай по фарфоровым чашкам. Её руки дрожали — он заметил. Совсем чуть-чуть, едва уловимо, но для Нарциссы, всегда безупречно владеющей собой, это было равносильно крику. Гостиная изменилась. Исчезли тяжелые бордовые портьеры — вместо них теперь были кремовые, легкие, почти воздушные. Мебель переставили, на стенах висели новые гобелены, а те, старые, с фамильным древом и сценами охоты, исчезли. Словно мать пыталась стереть саму память о том, что здесь было. — Я многое поменяла, — тихо сказала Нарцисса, перехватив его взгляд. — Не могла... не могла здесь находиться в той обстановке. Каждый угол, каждая картина кричали о том, что мы допустили. — Я понимаю, — кивнул Драко. Она села напротив, пододвинула ему чашку. Сахарница, молочник, вазочка с печеньем — всё как в детстве. Только теперь это почему-то ранило сильнее, чем любая пытка. — Драко, — начала она, и голос её дрогнул. — Я должна... я должна сказать тебе. Он поднял глаза, встретил её взгляд. — Прости меня, — выдохнула Нарцисса, и слезы снова покатились по её щекам — она даже не пыталась их вытирать. — Прости, что не уберегла. Что позволила этому случиться. Что стояла и смотрела, как он... как они... — она запнулась, сглотнула, сжала пальцы в кулак. — Я твоя мать. Я должна была защитить тебя. А я... — Мама, — перебил Драко, но она не дала себя остановить. — И за отца, — выдохнула она. — За всё, что он сделал. За то, что втянул тебя в это. За то, что выбрал его, а не нас. Я знаю, что ты не хочешь его видеть, и я... я не осуждаю. Но я должна была сказать тебе, что мне жаль. Что я каждый день молю Мерлина простить меня за то, что не остановила его вовремя. Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Драко смотрел на мать — на эту сильную, гордую женщину, которая никогда не позволяла себе слабости, — и внутри что-то переворачивалось. Он встал, подошел к ней, опустился на корточки. Осторожно убрал её руки от лица, заглянул в глаза. — Мама, — сказал он тихо, но твердо. — Посмотри на меня. Она подняла глаза — красные, распухшие, полные такой боли, что у него самого защемило сердце. — Ты не виновата, — сказал он. — Ни в чем. Ты пыталась меня защитить. Ты всегда пыталась. Я помню, как ты спорила с отцом, когда он хотел... когда он настаивал на метке. Я помню, как ты плакала по ночам, думая, что я не слышу. Нарцисса всхлипнула. — Ты — единственное, что у меня осталось, — продолжил Драко. — И я не держу на тебя зла. Ни за что. Слышишь? Она кивнула, прижалась лбом к его плечу. Так они и сидели — на полу малой гостиной, обнявшись, и Драко чувствовал, как понемногу оттаивает то, что он считал навсегда замерзшим. --- Они проговорили несколько часов. О том, как она жила эти три года под домашним арестом. О том, как пыталась добиться смягчения приговора для Люциуса. О том, что поместье едва не конфисковали полностью, но Кингсли лично настоял на том, чтобы оставить ей хотя бы часть. — Мы теперь не так богаты, как раньше, — призналась Нарцисса, грея ладони о чашку. — Но нам хватит. Нам с тобой точно хватит. И ей, если она... если вы... Она запнулась, не договорив. Драко молчал, слушал, кивал. Внутри медленно складывалась картина мира, в котором ему предстояло жить. А потом наступила тишина. Та особенная, тягучая тишина, которая возникает, когда оба знают, о чем нужно говорить, но боятся начать. Нарцисса заговорила первой. — Я писала ей, — сказала она, глядя в чашку, словно там, в глубине темного чая, можно было прочитать ответы на все вопросы. — Каждый месяц. Все три года. Драко сжал пальцы на подлокотнике кресла, но лицо осталось бесстрастным. Окклюменция — лучший друг Малфоев. — Она ни разу не ответила, — продолжала Нарцисса. — Я проверяла заклинания — письма сгорали нераспечатанными. Она даже не читала их. Просто бросала в камин. Нарцисса вздохнула, отставила чашку, поправила прическу — тот самый жест, который Драко помнил с детства. Она всегда так делала, когда собиралась сказать что-то важное. — Я не виню её, — произнесла она медленно, взвешивая каждое слово. — На её месте я, вероятно, поступила бы так же. Может быть, даже хуже. То, что произошло в этом доме... — она запнулась, сглотнула, но заставила себя продолжить. — То, что мы допустили... я не имею права требовать от неё прощения. Она помолчала, собираясь с мыслями. — И ещё. Она ни разу не прикоснулась к нашим деньгам. По брачному контракту ей открыт доступ в хранилище Малфоев. Но за три года — ни одного кната. Она обеспечивает себя сама. Полностью. Я наводила справки — она работает в Министерстве, личный помощник Кингсли. Хорошая должность, хорошее жалование. Она не нуждается в нас. Драко поднял бровь — невольно, уважительно. — Гордая, — усмехнулся он. — Умная, — поправила Нарцисса. — И независимая. Такая женщина... — она помолчала, подбирая слова. — Такая женщина не простит просто так. И не подчинится просто так. Ты понимаешь это, Драко? — Понимаю, — кивнул он. Нарцисса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого в детстве хотелось спрятаться, потому что она видела насквозь. — Что ты будешь делать, сын? Драко молчал минуту, другую. Смотрел, как ветер треплет голые ветки за окном, как листья кружатся в последнем танце перед смертью. Потом заговорил — медленно, словно формулируя для самого себя то, о чем думал все эти дни в камере. — Я не знаю, мама. Честно. Три года у меня было время думать — о ней, о нас, об этом браке. И я пришел к нескольким выводам. Нарцисса слушала, не перебивая. — Во-первых... мы не выбирали друг друга. Ни она меня, ни я её. Темный Лорд сделал это за нас, в наказание. Но теперь это факт. Она моя жена по закону и по магии. Этого не изменить, как бы мы оба ни хотели. — Во-вторых... пока я сидел в Азкабане, она могла делать что хотела. Встречаться с кем хотела. Жить так, как считала нужным. У неё было на это право — я в тюрьме, она свободна. Он помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то — не злость, нет. Что-то другое, чему он сам не мог дать названия. — Но теперь я на свободе. И это меняет всё. Я не позволю больше позорить своё имя. Не позволю, чтобы надо мной смеялись. Чтобы каждый газетчик писал о том, как жена Малфоя гуляет налево, пока муж сидит в тюрьме. Это прекратится. — Драко... — начала было Нарцисса, но он остановил её жестом. — Я знаю, что говорю, мама. Я не собираюсь делать ей больно. Не собираюсь запирать её в башне, как принцессу из сказок. Но она будет жить здесь. Со мной. В одном доме. Он повернулся к матери, посмотрел ей прямо в глаза. — Я не говорю о семье. Не говорю о чувствах. Их нет и, наверное, не будет никогда. Но для общества мы — Малфои. И я больше не позволю топтать наше имя. Она будет носить его достойно. Хотя бы на публике. Нарцисса молчала долго. Потом кивнула — медленно, обдумывая. — Ты уверен, что она согласится? — Нет, — честно ответил Драко. — Но выбора у неё нет. Есть брачный контракт. Есть магия. И есть я. — Ты изменился, — тихо сказала Нарцисса, глядя на него с новой, незнакомой гордостью. — Тот мальчик, который уходил в Азкабан... он бы так не сказал. Он бы метался, не знал, что делать. А ты... — Тот мальчик умер, мама, — жестко ответил Драко. — Выжил я. Она протянула руку, коснулась его щеки — невесомо, как крыло бабочки. — Я горжусь тобой, — прошептала она. — Каким бы ты ни стал, я горжусь. Драко накрыл её ладонь своей, сжал. — Спасибо, мама. --- Поднявшись на второй этаж, Драко остановился у двери, за которой прошло его детство. Резная дубовая створка, знакомая до мельчайших трещинок на лаке. Сколько раз он вылетал отсюда, опаздывая к завтраку? Сколько раз захлопывал её перед носом отца в приступе подросткового бунта? Он толкнул дверь — и замер на пороге. Комната изменилась. Совсем. Исчезла тяжелая дубовая мебель, которую он помнил с детства — кровать с балдахином, платяной шкаф, письменный стол, за которым он корпел над домашними заданиями. Исчезли зеленые бархатные портьеры, гобелены с гербами, фамильные портреты на стенах. Исчез даже его старый квиддичный постер с Паркинсон на метле. Вместо этого — светлые стены, простая кровать из светлого дерева, письменный стол у окна, книжные полки. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы ранить. Мать постаралась стереть всё, что могло напоминать о прошлом. Создать безопасное пространство, куда не проникнет та, другая, память. Но Драко всё равно чувствовал. Запах. Он въелся в стены, в паркет, в шторы. Несмываемый, невыводимый. Тот самый — сладковатый, тошнотворный запах крови и озона, смешанный с дорогими духами Беллатрисы и холодом, исходившим от Темного Лорда. Запах страха. Запах смерти. Запах той ночи. Драко подошел к окну, распахнул его настежь. Осенний ветер ворвался в комнату, закружил пыль, распахнул шторы, холодными пальцами пробежал по коже. Драко стоял, вдыхая холодный воздух, и смотрел туда, где за поворотом сада пряталось восточное крыло. То самое крыло. Он не пойдет туда. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Пусть оно стоит запертым, пусть пыль покрывает полы, пусть призраки бродят по коридорам — ему нет до них дела. — Я ненавижу этот дом, — прошептал он в пустоту, и ветер унес его слова, развеял над садом. Но это единственное, что у него осталось. Он закрыл окно, повернулся и вышел из комнаты. В ванную. Вода была горячей — почти обжигающей. Драко стоял под душем, закрыв глаза, и чувствовал, как с него смывается трехлетняя грязь. Не только физическая — та, которая оседала на коже слоем серой пыли. Другая. Та, что въелась в душу, в память, в каждую клетку тела. Пар заполнил комнату, затуманил зеркала, осел каплями на кафеле. Драко тер кожу жесткой мочалкой, словно пытался стереть с себя Азкабан, метку, воспоминания. Красные полосы оставались на теле, но он не чувствовал боли — только странное, почти маниакальное удовлетворение. Вода стекала по плечам, по спине, по ногам, унося с собой серый цвет камеры, запах сырости и отчаяния. Потом — полотенце, тепло, чистота. Он закутался в махровую ткань и подошел к раковине. Провел ладонью по запотевшему зеркалу. На него смотрел незнакомец. Три года. За это время можно забыть свое лицо. Драко всмотрелся внимательнее. Бледная кожа — почти прозрачная, как у вампира. Темные круги под глазами — фиолетовые тени, которые не скроешь ничем. Впалые щеки — скулы торчат острыми пиками. И щетина — густая, недельной давности, скрывающая нижнюю часть лица, делающая его похожим на бродягу. Волосы отросли до плеч — тусклые, нечесаные, сбившиеся в колтуны. Когда-то гордость Малфоев, предмет зависти сверстников — теперь просто грязные патлы. — Урод, — констатировал он вслух, и голос прозвучал глухо, чуждо. Ножницы лежали в ящике — мать предусмотрела всё. Драко взял их, взвесил на ладони. Холодный металл, острые лезвия, знакомое с детства ощущение инструмента в руке. Он поднял взгляд на свое отражение. — Начинаем, — сказал он ему. Первая прядь упала в раковину — тусклая, безжизненная. За ней вторая, третья. Драко стриг не глядя, на ощупь, доверяясь мышечной памяти и чувству меры, которое вбили в него с детства. Пряди падали в раковину, на пол, прилипали к мокрому кафелю, темными змейками сворачивались у ног. Драко стриг жестко, без жалости, словно отрезал не волосы, а сами три года тюрьмы. Челка, виски, затылок — пальцы скользили по голове, проверяя длину, ножницы щелкали ритмично, как метроном. Когда с волосами было покончено, он высыпал их в мусорное ведро, даже не взглянув. Потом взялся за бритву. Пена легла на щеки густым белым слоем — пахло мятой и ментолом, чисто, свежо, по-другому. Драко замер на секунду, глядя на себя в зеркало — заляпанное пеной, почти неузнаваемое. Потом провел первое лезвие. Щетина исчезала, открывая знакомые черты. Острые скулы — стали еще острее. Волевой подбородок — теперь казался каменным. Тонкие губы, которые раньше кривились в высокомерной усмешке, теперь складывались в жесткую, незнакомую линию. Он брился медленно, тщательно, с наслаждением, от которого самому становилось не по себе. Каждое движение лезвия возвращало его к жизни. Каждый сантиметр чистой кожи был шагом обратно — из тени в свет, из небытия в реальность. Когда пена была смыта, а лицо стало гладким, как у младенца, Драко снова посмотрел в зеркало. Уже лучше. Но волосы... они были стрижены неровно — кое-где длиннее, кое-где короче, видна рука любителя, не профессионала. Драко усмехнулся. Три года без палочки — и ты забываешь, что можно проще. Он вышел из ванной, взял палочку — она лежала на тумбочке, дожидаясь, пульсируя знакомым теплом. Вернулся к зеркалу, поднял её, сосредоточился. — Tondeo. Легкое покалывание пробежало по коже головы, волосы зашевелились, подравниваясь, укладываясь в идеальную форму. Драко смотрел, как магия делает то, что ножницы сделали бы за час — за секунду. Коротко, аккуратно, благородно. Знакомый силуэт — тот самый, что он носил в Хогвартсе, только теперь взрослее, жестче. Он провел рукой по голове — коротко, сухо, приятно. Как раньше. Потом снова посмотрел в зеркало. На него смотрел Малфой. Не тот перепуганный мальчишка, который трясся перед Темным Лордом в Мэноре. Не тот озлобленный юнец, который проклинал весь мир в первые месяцы заключения. И не тот сломленный человек, который вышел из Азкабана сегодня утром. Мужчина. С твердым взглядом, с жесткими складками у губ, с холодом в серых глазах — таким холодом, от которого у врагов поджилки трясутся. Широкоплечий, жилистый, опасный. Красивый — той особенной, хищной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. Драко улыбнулся своему отражению. Улыбка вышла кривой, но довольной. — Привет, — сказал он незнакомцу в зеркале. — Давно не виделись. --- В спальню он вернулся уже другим человеком. Одежда ждала в шкафу — мать подготовила. Не спрашивая, не советуясь — просто сделала так, как считала нужным. И, как всегда, оказалась права. Темные брюки из тонкой шерсти, белая рубашка с идеально накрахмаленным воротником, жилетка серебристо-серого оттенка, мантия — черная, с серебряной вышивкой по воротнику. Всё его размера, его вкуса, словно она знала, что он не изменился в главном. Драко одевался медленно, привыкая к ощущению чистой ткани на коже. К свободе движений. К тому, что одежда не тюремная роба, не казенное тряпье, а его собственное, родное. Рубашка облегала плечи, подчеркивая ширину спины — три года отжиманий даром не прошли. Брюки сидели идеально — он похудел, но не настолько, чтобы вещи болтались мешком. Жилетка легла как влитая, подчеркнув талию и грудь. Мантия — последний штрих — придала завершенность, тот самый неуловимый шарм, который отличал Малфоев от всех остальных. Драко подошел к большому зеркалу в полный рост. На него смотрел аристократ. Опасный, холодный, безупречный. Тот, кого боялись в школе. Тот, кем он должен был стать, если бы не война, не Темный Лорд, не ошибки отца. Глаза горели холодным, расчетливым огнем. Он думал. О матери. Она выдержала эти три года. Сохранила дом. Сохранила себя. И главное — сохранила любовь к нему, несмотря ни на что. Он сделает всё, чтобы она больше никогда не плакала. Никогда. Об отце. Люциус Малфой. Сейчас внутри слишком много боли, чтобы смотреть в глаза человеку, который привел их всех к этому краху. О себе. Он выжил. Он вернулся. И он больше никогда не позволит себя унижать. Никому. Ни Поттеру, ни Министерству, ни газетчикам, никому. И о ней. Гермиона Грейнджер. Он не знал, что чувствует к ней. Злость? Нет, злость прошла, растворилась в камере, уступив место чему-то другому. Обиду? Не на что — она такая же жертва, как он. Желание? Глупости. Он просто знал, что она — часть его жизни. Часть, от которой нельзя отказаться, от которой не спрятаться, которую не игнорировать. И он знал, что сделает. Она переедет в этот дом. Будет жить под одной крышей с ним. Будет носить его имя перед обществом. Будет сидеть рядом на официальных приемах, улыбаться фотографам, делать вид, что они — семья. А в остальное время... в остальное время они будут чужими людьми, которых связала магия. Соседями по несчастью. Партнерами по выживанию. И если она думает, что сможет и дальше встречаться с тем, другим, пока он здесь... она ошибается. Этого не будет. Он не позволит. Драко подошел к окну, раздвинул шторы. Серое небо, голые деревья, горизонт, за которым — Лондон. И там — она. Живет своей жизнью, строит карьеру, спит с другим, даже не подозревая, что скоро всё изменится. — Скоро увидимся, жена, — прошептал он стеклу. — Готовься.