Часть 9

Квартира встретила Гермиону тишиной и полумраком. В прихожей было темно, только из кухни пробивался тусклый свет уличного фонаря, разливаясь по паркету бледными прямоугольниками. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и замерла. В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего, чтобы разобрать по полкам. Разговор с Малфоем прокручивался снова и снова, как заезженная пластинка. Его лицо, когда она сказала про Майкла. Его глаза — серые, почти прозрачные, с этой бешеной смесью злости и чего-то ещё, чему она боялась давать название. — Мр-р-р? Она опустила глаза. Живоглот сидел в двух шагах, огромный, рыжий, с мордой, выражающей глубочайшее негодование. Уши прижаты, хвост хлещет по полу — классическая поза «ты где шлялась, хозяйка?». — Привет, пушистый, — голос сорвался. Она откашлялась. Живоглот моргнул. Медленно, осуждающе. И снова мявкнул — на этот раз громче, требовательнее. — Знаю, знаю, — она отлепилась от двери. — Голодный, обиженный, всё такое. Она разулась, аккуратно поставила туфли на полку. Повесила мантию и пиджак на вешалку, расправила складки. Порядок. Всё должно быть в порядке. Это что-то невротическое, но упорядоченность быта ее успокаивала. А спокойствие и разумность - это то, что ей сейчас было необходимо. Иначе дышать было невозможно. Живоглот проводил её взглядом и потрусил на кухню — показывать дорогу к своей миске. Она засыпала корм, налила свежей воды. Кот довольно замурчал, ткнулся мордой в её руку и припал к миске. Гермиона налила воды в электрический чайник и пошла в спальню — переодеться. Пиджачок она сняла ещё в прихожей, но блузка всё ещё была на ней. Светлая, тонкая, без рукавов. На левом предплечье, чуть выше локтя, проступали тёмные пятна. Синеватые, с желтоватыми краями — следы пальцев. Чёткие, как отпечатки. Четыре — сверху, один — снизу, там, где большой палец впивался в кожу. Гермиона подняла руку, повернула к свету. Пальцы дрогнули, когда она коснулась синяка. Место саднило, ныло тупой, противной болью. В голове всплыло: его лицо в тот момент, искажённое злостью, и глаза — совсем близко. И его слова про Майкла. Про то, что она оправдывает одно и ненавидит другое. Она смотрела на синяк и вдруг поняла: Малфой ведь не знает. Он думает, что она ненавидит его за ту ночь. Что она считает его чудовищем. А это неправда. Она никогда его не ненавидела. Ни тогда, ни после. Еще в школе она испытывала к нему отвращение. Но даже не к нему именно, а к тому мировоззрению, что он собой олицетворял. Злилась — бесконечно. Но ненависть... ненависть — это было не про него. Почему-то. — Надо бы сказать ему, — пробормотала она, глядя на своё отражение. — Или не надо? Живоглот, закончивший с едой, запрыгнул на кровать и уставился на неё. — Думаешь, не надо? Кот моргнул. Ни да, ни нет. — Сама не знаю. Она накинула халат, налила себе чай с мятой и рухнула на диван в гостиной. Живоглот тут же оказался рядом, потоптался, устраиваясь у неё на коленях, и замурчал. Тяжёлый, тёплый, живой. Она гладила его, смотрела в стену и говорила. — Он сегодня приходил, — сказала она. Кот дёрнул ухом. — Малфой. Опять. Кот молчал. Ждал продолжения. — Я сказала ему... Про то, что на публику — согласна. А остальное — нет. — Она отпила чая, поморщилась. — Про Мэнор... ты же понимаешь, Живоглот? Я не могу туда вернуться... Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел на неё. В этом взгляде читалось что-то среднее между «ну, допустим» и «и что дальше?». — Он, кажется, понял. — Она задумалась. — Странно, да? Он вообще редко что понимает, а тут... замолчал. Посмотрел так... не знаю. Я думаю, что та ночь для него тоже стала травмой. Только я ее "пережила" с целителем разума, а Малфой - в камере Азкабана. Один. Живоглот зевнул, демонстрируя клыки. — А про Майкла... — голос дрогнул. — Я сказала, что не готова расстаться с ним. Кот открыл уже оба глаза. Посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел сказать: «Ты серьёзно?» — Знаю, — выдохнула она. — Знаю, что это неправильно. Но я не могу просто... он был со мной два года, Живоглот. Два года. Он хороший. Он заботился. Он... Кот моргнул. Медленно, осуждающе. — Он не такой, как Малфой, — добавила она тише. Живоглот фыркнул — прямо как человек. И уткнулся мордой ей в колени, демонстративно отворачиваясь. — А Малфой сегодня сказал... — она запнулась. — Сказал, что я оправдываю Майкла за насилие, а его ненавижу за ту ночь. Кот дёрнул ухом. — Но я ведь не ненавижу его, — прошептала она. — Никогда не ненавидела. Она посмотрела на синяк на руке, провела пальцами по тёмным пятнам. — Надо бы ему сказать. Когда-нибудь. — Она помолчала. — Или нет? Кот молчал. Но его молчание было уютным, тёплым, правильным. — Я запуталась, — прошептала она наконец. — Совсем запуталась. Кот ткнулся носом в её ладонь. — Ты прав, — сказала она в пустоту. — Наверное, ты прав. Потом она встала, побрела в спальню, рухнула на кровать. Живоглот запрыгнул следом, устроился в ногах, замурчал. Она закрыла глаза. И тогда это пришло. Сначала — просто лёгкое покалывание где-то под рёбрами, которое она научилась игнорировать за эти два года. Но потом — резко, горячо, непонятно. Чужие губы. Чужие руки. Чужое дыхание. Гермиона распахнула глаза и села на кровати, тяжело дыша. — Что за... — выдохнула она в темноту. Ощущение не уходило. Оно пульсировало где-то внутри, чужое, непрошенное, оскверняющее. Не больно — нет, совсем не больно. Хуже. Как будто кто-то трогает то, что тебе не принадлежит, но ты всё равно это чувствуешь. Чьи-то пальцы в чужих волосах. Чей-то язык во рту. Чьё-то тело, прижатое к чужому. — Малфой, — прошептала она. — Что за..? Ответа не было. Только это дурацкое, липкое ощущение. Она откинулась на подушку, уставилась в потолок. Живоглот дёрнул ухом во сне. — С кем ты? — спросила она у темноты. Темнота молчала. Но что-то внутри неё, какая-то крошечная, постыдная часть, вдруг захотела увидеть это. Увидеть, как он целует кого-то. Как прижимает к себе. Как смотрит. Мысли потекли в другую сторону, и вдруг — воспоминание. Школа. Пятый курс, кажется. Коридор около библиотеки. Она шла сдавать книги и завернула за угол, а там... Пенси Паркинсон стояла, прижатая к стене. Малфой нависал над ней, одна рука — на стене рядом с её головой, вторая — на талии, притягивает к себе. Пенси обвила его шею руками, запрокинула голову. Он целовал её — жадно, глубоко, совсем не так, как целуются приличные парочки на глазах у всех. Его язык... Гермиона тогда отвернулась и быстро ушла, чувствуя, как горят щёки. Но сейчас, лёжа в темноте, она вдруг вспомнила это с пугающей отчётливостью. Как его пальцы сжимали талию Пенси. Как её руки зарывались в его волосы. Как он доминировал, брал, владел. И тогда, в школе, она ничего не почувствовала, кроме лёгкого изумления: надо же, на него так реагируют. Многие девочки в школе тайно (и не очень) вздыхали по Малфою. Гермиона никогда этого не понимала, ведь она знала, кто он и что он из себя представляет. А его физическое совершенство ее совсем не интересовало. А сейчас... Что-то шевельнулось внизу живота. Тёплое, тянущее, запретное. — Да ну, бред, — прошептала она, но голос дрогнул. Она попыталась представить, что это её он целует так. Её прижимает к стене. Её талию сжимает. Перед глазами всплыло его лицо сегодня — близко-близко, когда он смотрел на неё сверху вниз, и его глаза... — Прекрати, — приказала она себе. — Ты с ума сошла. Но ощущение не уходило. Чужой поцелуй где-то там, в другом конце Лондона, отзывался в ней дрожью, которую она не могла контролировать. Два года, подумала она вдруг. Два года он чувствовал это. Каждый раз, когда она была с Майклом. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую ночь. — Как он это выдержал? — прошептала она. Она представила — и передёрнула плечами. Ощущение, будто тебя оскверняют. Будто кто-то живёт твоей жизнью без спроса. И от этой мысли вдруг стало не по себе. Она лежала в темноте, слушала мурлыканье Живоглота и думала о нём. О Малфое. О том, каково это — чувствовать чужую близость и не иметь возможности ничего изменить. Мысли спутались, смешались с усталостью, с этим дурацким, липким ощущением чужих губ на чужих губах. Где-то на грани сна и яви она всё ещё чувствовала это — его с кем-то. И впервые за два года подумала: а каково это — быть с ним? Не с тем Малфоем, который её ненавидел. Не с тем, который под Империо. А просто — с ним. С этим новым, взрослым, злым, запутанным. С тем, от чьих пальцев у неё на руке теперь синяки. Она уснула, так и не найдя ответа. А Живоглот во сне мурчал, и ему было всё равно на все её проблемы. --- Неделя тянулась как резина, которую растягивают до хруста. Понедельник, вторник, среда — дни сливались в серую массу из отчётов, совещаний и бесконечных попыток не думать о том, о чём думать категорически не следовало. Гермиона вставала в шесть, кормила Живоглота, пила кофе, накладывала макияж — чуть плотнее, чем обычно, чтобы скрыть синяки под глазами — и уходила в Министерство. Синяк на руке заживал медленно. Жёлто-зелёные пятна всё ещё проступали под кожей, и каждое утро, глядя на них в зеркало, она вспоминала. Его пальцы. Его глаза. Его слова. К четвергу она уже почти привыкла к этому ритуалу. Атриум Министерства гудел как улей. Волшебники сновали туда-сюда, кто-то опаздывал на лифт, кто-то громко обсуждал вчерашний матч по квиддичу. У фонтана, как всегда, толпились посетители: туристы, просители, просто зеваки. Гермиона шла к лифтам, и взгляды коллег скользили по ней, как по стеклу. Кто-то здоровался — коротко, натянуто, сразу отводя глаза. Кто-то делал вид, что не заметил. Шепотки стихали при её приближении, чтобы вспыхнуть с новой силой за спиной. Но были и другие. Молодой специалист из Отдела магического транспорта, с которым она работала над прошлым проектом, придержал для неё дверь лифта и улыбнулся совершенно искренне. Пожилая ведьма из архива, вечно ворчащая на всех, вдруг сказала: «Доброе утро, мисс Грейнджер, отличная погода сегодня», — и даже не отвернулась. А в лифте к ней подошла Дейзи, секретарша из её же отдела, и затараторила о том, какую причёску сделала на выходные. Не все ополчились. Не все шептались. Это немного грело. В лифте было тесно. Несколько служащих втиснулись вместе с ней, и большинство старательно смотрели в свои бумаги или на табло с этажами. Только один пожилой волшебник в тёмно-синей мантии покосился на неё с любопытством, но, встретив взгляд, тут же уткнулся в пол. Гермиона выдохнула, когда двери открылись на её этаже. — Мисс Грейнджер! — Эмили подскочила, как только она вошла в приёмную. — У вас... у вас там... — Что? — Гермиона остановилась. — Там... — Эмили махнула рукой в сторону кабинета. — Цветы. Гермиона зашла и замерла. На её столе, на подоконнике, даже на полу у стены стояли букеты. Розы — красные, белые, бордовые. В высокой вазе, в низкой, в стеклянной, в керамической. Огромные, пафосные, дорогие букеты. — О, Мерлин, — выдохнула она. Записка на первом букете: «Прости меня. Я был не прав. Майкл». На втором: «Я люблю тебя. Майкл». На третьем: «Поговори со мной, умоляю. Майкл». Гермиона вздохнула. Майкл звонил каждый день. По двадцать раз. Она сбрасывала. Потом перестала даже смотреть на экран. — Эмили, — позвала она устало. — Уберите это, пожалуйста, в приёмную. Там пусть постоят. — Все? — уточнила Эмили. — Все. Им там будет хорошо. Эмили кинулась исполнять, а Гермиона плюхнулась в кресло и уставилась в бумаги, пытаясь сосредоточиться на цифрах. Цифры не сосредотачивались. *** Совещание у Кингсли началось ровно в одиннадцать. Маленькая переговорная на пятом этаже, окна во всю стену, длинный стол из тёмного дерева. Кингсли сидел во главе, величественный, как всегда, в идеально синей мантии с золотыми пуговицами. Гермиона разложила бумаги, открыла папку с проектом. — Итак, — начала она, — по финансированию реформы магического правосудия мы получили... — Пятьдесят тысяч галлеонов, — перебил Кингсли. — Я знаю. — Это в три раза меньше, чем мы запрашивали. — Я умею считать, Гермиона, - устало прокомментировал он. — Кингсли, с такими деньгами мы даже не начнём. Три новых судейских места, обучение персонала, документация... — Я знаю твои аргументы. Они разумны. Но бюджет не резиновый. — Скажи спасибо, что Визенгамот вообще одобрил этот проект! Это уже что-то. Она сжала зубы. — Хорошо. Тогда второй вопрос. Заявки на защиту леса. Три заявки от кентавров, от магов-зоологов и от независимой комиссии по защите магических существ. — Отклонены. — Что?! - Гермиона подскочила со стула, не зная, как еще выразить свое возмущение. Но села снова, приготовясь слушать аргументы министра. — Лес принадлежит Министерству. Кентавры не имеют юридического права голоса. — Там живут не только кентавры! Там единороги, фестралы, огненные улитки, редчайшие виды мхов, которые используются в зельеварении! Если они начнут вырубку... — Гермиона. — Кингсли поднял руку. — Я понимаю твоё возмущение. Но экономическая выгода от разработки той территории... — Экономическая выгода?! — она вскочила снова. — Ты хочешь уничтожить уникальную экосистему ради нескольких галлеонов? — Ради сотен рабочих мест и развития региона, — поправил Кингсли спокойно. — Сядь. Она села. Но руки дрожали. — Это неправильно, — сказала она тихо. — Ты не можешь так поступить. Кингсли вздохнул. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — так смотрят на любимых, но непослушных детей, которые опять лезут не в своё дело. — Гермиона, — сказал он мягко. — Я на твоей стороне. Ты же знаешь. — Правда? Что-то не похоже. — Правда. Но есть вещи, которые я не могу изменить. Бюджет, Совет, общественное мнение... — он помолчал. — А есть вещи, которые можно решить по-другому. — Ты о чём? — О твоём муже. Она замерла. — Малфой — один из богатейших людей в магической Британии. У него есть доступ к хранилищу, к которому теперь есть доступ и у тебя. Ты можешь просто взять оттуда деньги. На реформу, на лес, на что угодно. — Ты предлагаешь мне просить у Малфоя? — голос сорвался на хрип. — Я предлагаю тебе подумать, — Кингсли говорил ровно, без тени эмоций. — Вы женаты. Его деньги — теперь и твои деньги. По закону ты имеешь право распоряжаться частью средств. Это твоё право. Она смотрела на него и не верила своим ушам. Гермиона молчала. В голове крутилось: его предложение, его лицо, его слова. «Я могу дать деньги. Анонимно, если хочешь». — Я не могу. И не буду, — сказала она наконец. Кингсли кивнул. — Знаю, что ты подумаешь. Ты всегда думаешь. — Он улыбнулся уголками губ. — А теперь иди. У тебя ещё куча работы. Она поднялась, собрала бумаги. У двери остановилась. — Кингсли... — М? — Это был подлый ход. — Я знаю. — Он улыбнулся шире. — Но ты справишься. — Кстати, — добавил он, когда она уже взялась за ручку. — Через неделю мероприятие в банкет-холле «Розового дракона». Какой-то меценат пожертвовал больнице Святого Мунго сумму, от которой у казначеев глаза на лоб полезли. Будут все. Ты обязана быть. Гермиона обернулась. — Я поняла. Буду. — Гермиона. — Кингсли помолчал. Посмотрел на неё тем особенным взглядом, который она знала ещё со времён войны — когда он был не министром, а просто Кингсли, одним из них. — Ты мне как дочь. Ты знаешь. — Знаю. — Поэтому я скажу тебе прямо. Несмотря на то, как я к тебе отношусь. Несмотря на нашу дружбу. — Он вздохнул. — Ты не можешь прийти туда под руку с Майклом. Она замерла. — Кингсли... — Я знаю, что вы встречаетесь. Все знают. И до недавнего времени это было... терпимо. — Он покачал головой. — Но теперь всё изменилось. Малфой вышел. Она молчала. Смотрела на него, и внутри всё сжималось. — Не хочешь идти с Малфоем — не надо, — добавил Кингсли мягче. — Приди одна. С подругами. С кем угодно. Но с Майклом — нельзя. Гермиона кивнула. Медленно, будто во сне. — Я поняла, — сказала она. Она вышла, хлопнув дверью. Но в груди почему-то было теплее, чем до разговора. *** В коридоре было пусто. Гермиона прислонилась к стене, закрыла глаза. Малфой. Деньги. Инвестиции. — Да пошло всё, — прошептала она, но без злости. Телефон снова завибрировал. Майкл. Она посмотрела на экран. Потом на букеты в приёмной, которые Эмили уже расставила на тумбочке и подоконнике. — Джинни бы сейчас очень пригодилась, — вздохнула она. Но Джинни была на сборах. Вся в квиддиче, в тренировках, в победах. Не до подруг. Гермиона зашла в кабинет, села за стол, уставилась в стену. Мысли скакали как бешеные. Малфой. Деньги. Лес. Судьи. Майкл. Букеты. Кингсли. Опять Малфой. Часы показывали шесть вечера, когда она поняла, что ничего не сделала за весь день. — Эмили, я домой. — Хорошего вечера, мисс Грейнджер! — крикнула та из приёмной. *** Дома её ждал Живоглот, пустая миска и тишина. Она насыпала корм, налила себе вина, рухнула на диван. Кот, наевшись, запрыгнул на колени и замурчал. — Живоглот, — сказала она, гладя его. — У меня такое чувство, что мир сошёл с ума. Кот моргнул. — Кингсли предлагает мне взять деньги Малфоя. Майкл заваливает меня цветами. Джинни нет. А Малфой... — она запнулась. — Малфой молчит. Гермиона отпила вино и уставилась в темноту за окном. Два года. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки. Их первое свидание — он так нервничал, что пролил кофе на её мантию. Как он заботился о ней, когда она болела — приносил суп, укрывал пледом, читал вслух дурацкие маггловские журналы, чтобы она не скучала. Как они смеялись над глупыми фильмами. Как он обнимал её со спины, когда она готовила ужин. Как целовал в лоб перед сном. Она знала. Знала с самого начала, что это ничем хорошим не кончится. — Я же тебя предупреждала, — прошептала она, обращаясь к пустоте. — Я говорила тебе. Ты знал. Знал. И всё равно пошёл на это. Как и она. Потому что ему нужна была она. А ей нужен был кто-то, кто заполнит пустоту после войны, после судов, после всего этого кошмара с Малфоем. Кто-то тёплый, надёжный, безопасный. Кто-то, с кем можно было притворяться, что жизнь — это просто жизнь, а не бесконечная череда испытаний. Майкл был идеальным для этой роли. Добрый, заботливый, предсказуемый. Не герой, не спаситель, не тот, от кого ждёшь подвигов. Просто хороший человек, который любил её. А она... она использовала его. Осознанно или нет — но использовала. Как пластырь на рану, которая не заживала. Как убежище от реальности, в которой она была женой человека, которого боялась и... и не ненавидела, как должна была. — Я чудовище, — прошептала она, глядя на свои руки. — Я просто чудовище. Живоглот дёрнул ухом, но не разомкнул глаз. Она провела пальцами по его шерсти, чувствуя тепло живого тела. Единственное, что осталось у неё сейчас — кот, работа и куча нерешённых проблем. Кот зевнул и ткнулся носом в её ладонь. — Знаешь что, — сказала она, помолчав. — Пора с этим заканчивать. Она достала телефон. Набрала сообщение. «Майкл. Приходи сегодня. Нам нужно поговорить». Отправила. Отложила телефон. Живоглот смотрел на неё жёлтыми глазами. — Что? — спросила она. — Я должна ему сказать. Лично. Он заслужил. Кот молчал. Но в его взгляде читалось: «Ну-ну, посмотрим». --- Гермиона металась по квартире как угорелая. Заказать еду. Накрыть на стол. Выбрать, что надеть. Не как на свидание, но и не в пижаме. Джинсы — те самые, обтягивающие, которые она купила в прошлом году под давлением Джинни и ни разу не надевала — сидели идеально, облегая бёдра так, что она сама себе удивилась. Майка — простая, белая, хлопковая, чуть выцветшая после сотни стирок, мягкая, как старая дружба. Волосы распустить? Или собрать? Распустить. Так мягче. Так... не как на работу. Она поймала своё отражение в зеркале и замерла. Взгляд — чужой, растерянный. Губы сжаты в тонкую линию. На левом предплечье всё ещё желтели следы пальцев — напоминание о том, что она так и не решила. Гермиона взяла волшебную палочку, прошептала заклинание, и синяк замаскировался. Не надо, чтобы из-за этого Майкл отвлекся. Ему необязательно знать. Живоглот сидел на диване и наблюдал за этим безумием с философским спокойствием. Его жёлтые глаза следили за каждым её движением, и в них читалось: «Чего ты мечешься, хозяйка? Всё уже решено». — Что? — бросила Гермиона, пробегая мимо с бокалами. — Никогда не видел, как люди расстаются? Кот моргнул. Видел, наверное. Но ему было всё равно. Он был котом, его дело — мурчать и есть. Еда прибыла ровно в семь — из того самого итальянского ресторанчика, где они с Майклом любили сидеть по выходным. Паста с морепродуктами, которую он обожал. Салат с рукколой и пармезаном — её любимый. Тирамису — их общий грех. Она расставила тарелки, зажгла свечи, оглядела результат. Выглядело почти романтично. То есть — выглядело именно романтично. А надо было? Она не знала. — Чёрт, — выдохнула она и задула половину свечей. Оставила две. Так, просто свет. Не намекая. Живоглот одобрительно мявкнул. В дверь позвонили в половине восьмого. Майкл был пунктуален до отвращения. Гермиона выдохнула, поправила майку, одёрнула джинсы — вдох-выдох, вдох-выдох — и пошла открывать. Майкл стоял на пороге — и выглядел так, будто собрался на собственную свадьбу. Или на похороны. Идеально сидящий тёмно-синий пиджак, светлая рубашка, брюки со стрелками, туфли начищены до зеркального блеска. Волосы уложены с той тщательностью, которая выдаёт часы перед зеркалом. Пахло от него дорогим парфюмом — тем самым, который она когда-то выбрала ему в подарок, тот, с нотками бергамота и кедра, который сводил её с ума в первые месяцы. В руках — огромный букет кремовых роз, перевязанных атласной лентой. Роз было много. Слишком много. Она на секунду залюбовалась им — невольно, чисто по-женски. Красивый. Ухоженный. Любящий. И такой... чужой уже. — Привет, — сказал он. Голос ровный, но глаза бегали, цеплялись за её лицо, за губы, за плечи. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку. — Привет, — ответила она. — Заходи. Он шагнул внутрь, наклонился, чтобы поцеловать - она подставила щеку вместо губ. Майкл сделал вид, что так и надо. Увидел накрытый стол, свечи, еду. На лице мелькнуло что-то — надежда? — и тут же спряталось за вежливой улыбкой. Он слишком хорошо её знал, чтобы обманываться. — Ты готовила? — спросил он, протягивая букет. Пальцы дрогнули, когда она взяла цветы. — Заказывала, — честно призналась она. — Я готовить не умею, ты знаешь. Он усмехнулся. Коротко, нервно. Губы дрогнули, но глаза остались грустными. — Знаю. Она взяла розы, поставила в вазу, машинально отметила, что теперь в её квартире букетов больше, чем в цветочном магазине. Живоглот, завидев гостя, спрыгнул с дивана и удалился в спальню с видом оскорблённого достоинства — он никогда не любил, когда кто-то занимал его место. — Проходи к столу, — сказала Гермиона. — Есть будешь? — Я всегда голоден, когда с тобой, — сказал он, и в голосе его была такая тоска, что у неё защемило сердце. Они сели за стол. Майкл разлил вино — сам, не дожидаясь. Подвинул ей тарелку, положил пасты. Вёл себя так, будто между ними ничего не случилось. Будто он просто пришёл на ужин, как раньше, сто раз. Но руки его дрожали, когда он брал вилку. — Как прошёл день? — спросил он, разрезая кусок мяса. Посмотрел на неё из-под ресниц — быстро, украдкой, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. — Нормально, — она пожала плечами. — Кингсли бесил. Бюджет урезали. Лес хотят вырубить. — Обычная рабочая рутина. — Обычная, — согласилась она. Они жевали молча. Гермиона смотрела на него и пыталась вспомнить. Всё. Каждую мелочь. Как они познакомились. Как он впервые поцеловал её — неуклюже, в коридоре Министерства, под любопытными взглядами коллег. Как они смеялись над дурацким фильмом в маггловском кинотеатре, и он кормил её попкорном. Как он приносил ей кофе, когда она работала ночами, и делал бутерброды, потому что знал, что она забывает поесть. Как заботился. Как был рядом. Она смотрела на его губы — мягкие, тёплые, которые так часто целовали её в лоб на ночь. На его руки — сильные, но такие нежные, когда он обнимал её. На его глаза — карие, с золотыми крапинками, которые сейчас блестели слишком ярко. — Помнишь, — сказала она вдруг, — как мы первый раз пошли в кино? Ты выбрал тот ужасный боевик, где всё взрывалось два часа, а я заснула на твоём плече? Он усмехнулся. Уже теплее, искреннее. Щёки его чуть порозовели, когда он вспомнил. — Ты храпела. — Я не храплю! — возмутилась она, но улыбнулась. — Храпела. — Он покачал головой, и в глазах его заплясали смешинки. — Я три часа потом ухо разминал. Оно онемело, но я боялся пошевелиться, чтобы тебя не разбудить. Она фыркнула. Он засмеялся. И вдруг — стало легко. Как раньше. — А помнишь, как мы пытались готовить пасту в тот раз, когда ты решила, что научишься? — продолжил он. Глаза его заблестели от смеха. — Макароны прилипли к потолку, соус был похож на цемент, и мы в итоге заказали пиццу. — Это был не цемент. — Она закатила глаза. — Это был авторский соус. С секретным ингредиентом. — Секретным ингредиентом была мука, которой ты засыпала всё? — он приподнял бровь. — Мука — основа кулинарии. — Мука на потолке — основа ремонта. Они смеялись. По-настоящему. И в этом смехе было столько всего — тёплого, светлого, настоящего. А в глазах у неё стояла грусть, и она знала, что он её видит. Майкл заметил. Перестал смеяться. Протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Тёплой, родной, знакомой до каждой мозоли. — Гермиона, — сказал он тихо. — Зачем мы здесь? Она опустила вилку. Посмотрела на их руки — его пальцы переплелись с её. Так привычно. Так больно. — Майкл... — начала она. — Помнишь, когда мы начинали встречаться, я тебя предупреждала? Он замер. Пальцы его дрогнули, но он не убрал руку. — Я говорила тебе, — продолжила она, — что наши отношения... они изначально были обречены. Что я замужем. Что это формально, но... что когда-нибудь это может стать проблемой. — Ты говорила, — кивнул он. Голос сел, стал хриплым. Он отвёл взгляд, уставился в тарелку. — И ты сказал, что тебе всё равно. Что ты готов рискнуть. — Был готов. — Он поднял на неё глаза. В них было столько боли, что у неё самой сердце разорвалось бы, если бы она позволила. — И сейчас готов. — Майкл... — Я знаю, что натворил в прошлый раз, — перебил он. Голос дрогнул, но он справился. — Знаю, что был... неправ. Я испугался. Подумал, что теряю тебя. И повёл себя как идиот. — Он сжал её руку крепче. — Но я не хочу тебя терять, Гермиона. Я люблю тебя. У него глаза заблестели. Влажно, предательски. Он сглотнул, сжал кулаки под столом — она видела, как побелели костяшки. Ноздри его раздувались, он дышал глубоко, пытаясь успокоиться. — Это из-за того, что я сделал? — спросил он тихо. — Ты поэтому... — Нет, — она покачала головой. Посмотрела на него — в его глаза, в его губы, в его руки, которые так хотели её удержать. — Нет, Майкл. Что ты. Ты хороший человек. Ты бы никогда не довёл до конца, если бы я была против. Я знаю. Она сжала его ладонь в ответ. На секунду позволила себе эту слабость — последний раз почувствовать его тепло. — Тогда почему? — спросил он. Голос сорвался, и он отвернулся, чтобы она не видела его лица. Но она видела. Видела, как дрожит его подбородок, как он кусает губу, чтобы не разреветься. Она вздохнула. Долго молчала, собираясь с мыслями. Смотрела на свечи, на их неровный танец. — Потому что мы оба знали, чем это кончится, — сказала она наконец. — С самого начала. Я не могу быть с тобой, Майкл. Не могу. Потому что я замужем. Потому что этот брак — не просто бумажка. Потому что... — она запнулась. — Потому что я должна хотя бы попытаться. С ним. — Ты его любишь? — Нет, конечно, — честно ответила она. — Но я не имею права держать тебя рядом, пока у меня с ним все не разрешится. Он молчал. Долго. Очень долго. Смотрел куда-то в сторону, на стену, на фотографии, на Живоглота, который выглянул из спальни и тут же спрятался. Потом встал. Подошёл к ней. Протянул руку. — Потанцуй со мной, — сказал он. — В последний раз. Она взяла его руку. Встала. Они стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, и медленно двигались под музыку, которой не было. Его руки на её талии. Её голова на его плече. Тепло, уют, боль. Она чувствовала его запах — такой знакомый, такой родной. Чувствовала тепло его тела через рубашку. Слышала, как бьётся его сердце — быстро, неровно. Он уткнулся носом в её волосы, вдохнул. Замер. — Твой запах, — прошептал он. — Я запомню его навсегда. Они не целовались. Не надо было. Это было важнее любого поцелуя. — Ты была лучшим, что случилось в моей жизни, — прошептал он ей в макушку. Голос его дрожал. — Ты тоже, — ответила она. — Ты был моим спасением. Два года. Спасибо тебе. Он сжал её крепче. На секунду — всего на секунду — он почувствовал, как дрожит ее тело, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться. Потом он отпустил. Шагнул назад. Улыбнулся — криво, мокрыми глазами, но стараясь. — Я пойду, — сказал он. — Не провожай. — Майкл... — Всё хорошо. — Он уже шёл к двери, не оборачиваясь. — Правда. Я буду в порядке. И ты будь. Дверь закрылась за ним тихо, почти беззвучно. Гермиона стояла посреди комнаты, глядя на дверь, и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Тихо, без крика, без крови — просто уходит. Она опустилась на диван. Свечи догорали. Паста остыла. Тишина была оглушительной. Живоглот вышел из спальни, потёрся о её ноги, запрыгнул на колени. — Ну вот и всё, — прошептала она, гладя его. Кот замурчал. Теплый, живой, настоящий. Она прижала его к себе и закрыла глаза, полные невыплаканных слез. Всё только начиналось.