Часть 11

Зелёное пламя камина лизнуло их ноги, выбросило в Атриум, и Гермиона на мгновение ослепла. Слишком много света. Слишком много людей. Слишком много взглядов, которые скользнули по ним — и замерли. Она почувствовала это кожей, затылком, каждой нервной клеткой. Гул голосов не стих — он изменил тональность. Стал выше, напряжённее, словно кто-то провёл смычком по струнам, и они запели по-другому. Драко стоял рядом. Его рука всё ещё сжимала её ладонь — тепло, крепко, не отпуская. Она попыталась отстраниться, но пальцы его чуть сжались, и она замерла. — Не дёргайся, — прошептал он, не поворачивая головы. — Ты же хотела, чтобы все видели. Она хотела. Сама написала. Сама предложила. А теперь вдруг захотелось вжаться в мраморный пол, стать невидимой, раствориться. Он шагнул вперёд, увлекая её за собой. И она пошла. Потому что ноги сами понесли. Потому что оставаться на месте было страшнее, чем идти. Драко шёл уверенно. Слишком уверенно. Развязно, даже нагло, как будто они сто лет так ходили — под руку, на виду у всех, под прицелом десятков любопытных глаз. Спина прямая, подбородок вздёрнут, и этот его взгляд — сквозь, будто все эти люди не стоят его внимания. Он умел играть на публику. Гермиона, напротив, чувствовала каждую неровность пола под каблуками. Каждый мраморный шов. Каждый взгляд, который падал на них, как камень. Они смотрели. Все. Кто-то открыто, с вызовом. Кто-то украдкой, из-за колонн, из-за газет, из-за спин коллег. Кто-то замирал с открытым ртом, кто-то толкал соседа локтем, указывая глазами в их сторону. — Это он?.. — А с ней что?.. — Грейнджер и Малфой?.. — Говорят, она бросила того... Шепотки поползли по мраморному полу быстрее змей, закручиваясь спиралями вокруг колонн, огибая фонтан, настигая их со всех сторон. Гермиона шла, глядя прямо перед собой, и думала: "Им не угодишь. Никогда". Сначала они шипели: «Пожиратель её пометил». Будто это она выбирала, на ком останавливаться. Будто у неё был выбор. Жалели. Потом, когда она отвоевала право на жизнь, на свободу, на Майкла — они шипели: «Гулящая жена». Изменщица. Бесстыжая. Грязнокровка, которая забыла своё место. Порицали. А теперь, когда она шла по Атриуму, держа за руку собственного мужа, которого не выбирала, которого боялась, которого... которого она сама не понимала — они шипели: «Вернулась. К пожирателю...». Отвергали. Словно право на собственную жизнь нужно было заслуживать. Словно каждый её шаг должны были одобрить, обсудить, взвесить на невидимых весах общественного мнения. Она сжала зубы. Спина выпрямилась сама собой. Подбородок вздёрнулся. Пусть смотрят. Драко, кажется, почувствовал её состояние. Он чуть склонил голову, почти коснулся губами её уха. — Ну вот, — прошептал он. — Уже лучше. Ты почти не дрожишь. — Я и не дрожала, — огрызнулась она, но голос вышел слишком тихо, слишком сдавленно. Он усмехнулся. Она не видела — но почувствовала. По тому, как чуть дрогнули его пальцы, сжимающие её ладонь. Лифт. Наконец-то. Двери открылись, и Гермиона шагнула внутрь, почти с облегчением. Драко вошёл следом, и в этот момент — в секунду, в одну короткую секунду, его рука скользнула с её ладони на поясницу. Просто придержал. Просто показал, что она не одна. Но он стоял рядом. Слишком рядом. Его пальцы — там, где ткань юбки начиналась, где чувствуется каждое прикосновение. Ей казалось, что его слишком много. Слишком громкое дыхание, слишком близкий запах — тот самый, древесный, с нотками дорогого парфюма, который она поймала ещё в квартире. Слишком много пространства он занимал, слишком близко стоял, слишком... был. Он был выше. Намного выше. Его плечо — широкое, твёрдое — возвышалось над её макушкой. Его кадык двигался, когда он смотрел по сторонам — она видела это, но не чувствовала, слава Мерлину. И всё равно это почему-то... это почему-то мешало дышать. Лифт двинулся. Они не одни. В кабину зашли еще несколько человек — пожилой волшебник с папками, молодая ведьма с копной рыжих волос и женщина в серой мантии, которая делала вид, что изучает табло этажей. Но Гермиона чувствовала их взгляды. Всех троих. Как чувствовала и то, что Драко тоже их чувствует. Были еще две волшебницы в углу. Они перешептывались, откровенно разглядывая их. Та, что помоложе, даже не пряталась — скользила глазами по фигуре Драко, по его лицу, по руке, что лежала на талии Гермионы. И усмехалась. Драко выдержал это секунд десять. Потом наклонился к Гермионе, будто хотел что-то сказать, но вместо этого, глядя прямо на волшебниц, произнёс вполголоса: — Девушки, не переживайте так. Вы тоже найдёте мужчин, которые будут по ночам вам отлизывать. Ведьма с рыжими волосами поперхнулась воздухом, отвернулась к стене. А та, что помоложе, покраснела так, что стала одного цвета с волосами подруги. Рот её открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы. Гермиона дёрнулась, как от удара током. — Малфой! — прошипела она, дёргая его за рукав. — Ты что творишь?! — Не смотря на то, что Драко это сказал не ей, она отчетливо понимала, что он всем в лифте дал понять, чем они якобы занимаются по ночам. Щеки и даже шея Гермионы начали покрываться красными пятнами. Но, слава Мерлину, освещение в кабине было тусклым - никто не заметил реакции девушки. Он даже не повернул головы. Уголки его губ чуть приподнялись, и в этом движении было что-то... Она не знала, как это назвать. Удовольствие? Злорадство? Или просто старая привычка — быть тем, кого боятся, кого ненавидят, но с кем не связываются. — Что? — спросил он невинно. — Я просто хотел их подбодрить. — Ты... Она не успела договорить. Лифт звякнул, двери разъехались в стороны. Четвёртый этаж. Её этаж. Гермиона сделала маленький шаг вперёд и замерла. Как прощаются муж и жена? Как они должны смотреть, что говорить, как держать себя? Поцелуй? Рукопожатие? Короткий кивок? Она не знала. И паника, острая, липкая, вдруг захлестнула её. Она подняла на Малфоя глаза. Он стоял, прислонившись плечом к стене лифта, и смотрел на неё. И в его взгляде — в этом сером, насмешливом взгляде — она вдруг увидела, что он понял. Всё. Её растерянность, её страх, её нелепое незнание, как быть. Драко шагнул к ней. Нагнулся — так, что его дыхание коснулось её щеки. Она замерла, не дыша. И он поцеловал её. В щёку. Легко, почти невесомо. Ближе к уголку губ, чем следовало бы. Или ей показалось? — Хорошего дня, Грейнджер, — сказал он тихо и отстранился. Гермиона как раз вышла в пустой коридор, как двери начали закрываться, но дальше не двинулась. Она стояла, чувствуя, как горит щека в том месте, где он коснулся губами. Как колотится сердце. Как дрожат пальцы, всё ещё хранящие тепло его ладони. Лифт уходил вниз. Драко смотрел на неё сквозь решетку, и в глазах его плясали чертики. Она вздрогнула. Развернулась. И пошла — быстрее, чем нужно, почти бегом — в свой кабинет. --- Рабочий день Драко начался сразу с выезда на место, где согласно определенным источникам должны прятаться молодые пожиратели. Трансгрессия выплюнула их на окраину деревушки под Малдоном. Драко приземлился чуть раньше остальных — ноги коснулись земли бесшумно, палочка уже в руке, взгляд сканирует периметр. Прингл пришла следом, поправила мантию одним резким движением, пальцы сомкнулись на палочке. Затем - Поттер. Доусон, появившийся последним, едва не споткнулся о корень старого дуба, но устоял, выругавшись сквозь зубы. — Чисто, — прошептал Гарри. Его палочка описала полукруг — диагностические чары растеклись по земле серебристой дымкой. — Никаких магических ловушек. Ни сигнальных чар. — Слишком чисто, — отозвался Драко. Прингл метнула на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. Дом стоял в конце просёлочной дороги, отгороженный от соседей густым кустарником. Окна заколочены досками, крыша провалилась в одном месте, дверь висела на одной петле. Обычная заброшенная ферма, каких сотни по всей Британии. Если бы не запах. Драко уловил его первым — въевшаяся в дерево горечь сгоревших зелий, озон от заклинаний и что-то сладковато-тошнотворное, от чего сводило скулы. Он поднял руку, останавливая группу. Прингл замерла за его плечом, Доусон взял левый фланг, Гарри — правый. — Запах, — одними губами сказал Драко. Гарри кивнул. Шагнул к двери, палочка нацелена в щель между досками. — Revelio. Серебристая волна прокатилась по дому, высвечивая контуры. Пусто. Ни живых душ, ни магических сигнатур. Только эхо — тёмное, тяжёлое, осевшее в стенах липким слоем. — Заходим, — скомандовал Гарри. Драко толкнул дверь ногой — та с хрустом отлетела, ударившись о внутреннюю стену. Внутри было сумрачно, пахло в тысячу раз сильнее, и он подавил рвотный рефлекс. — Свет, — бросил Доусон, взмахивая палочкой. — Lumos Maxima. Яркий шар взлетел под потолок, разгоняя тени. И все замерли. Столы сдвинуты к стенам. На полу — круги. Не один, не два — десятки. Выжженные в дереве до черноты, с чёткими границами, с остатками магии, которая всё ещё пульсировала в воздухе, заставляя волоски на руках вставать дыбом. В центре комнаты — котёл. Чугунный, тяжёлый, ещё тёплый. — Зелье, — тихо сказала Прингл, опускаясь на корточки рядом с котлом. Провела пальцами над поверхностью, не касаясь. — Оборотное. И ещё что-то. Что-то, чего я не знаю. Драко прошёл дальше. Вдоль стен — стеллажи, грубо сколоченные, наспех установленные. На полках — ингредиенты. Корни мандрагоры, высушенные в пучках. Кровь русалки в запечатанных флаконах. Волос единорога — целый пучок, перевязанный чёрной лентой. Слёзы феникса в крошечном пузырьке — за такие на Лютном переулке убивают. — Откуда у них это? — выдохнул Доусон, подходя ближе. — Не откуда. Украли, — отрезал Драко. — Или убили. Он двинулся дальше, к углу, где стояло то, что привлекло его внимание с порога. Клетки. Шесть, восемь, двенадцать — он сбился со счёта. Разного размера, от крошечных проволочных контейнеров до массивных железных конструкций. Все открыты. Все пусты. Драко опустился на корточки перед ближайшей. Кровь. Много крови. И клочья шерсти — серебристой, длинной, с едва заметным мерцанием, которое не исчезло даже здесь, в этой тёмной комнате. — Косолапы, — сказал он. Голос прозвучал глухо, чужо. — Здесь были косолапы. Гарри подошёл ближе. Посмотрел на шерсть, на кровь, на сломанный засов, которым кто-то с силой отшвырнул дверцу. — Сколько? — Не знаю. — Драко поднялся, прошёл к следующей клетке. Внутри — перья. Длинные, золотистые, с металлическим отливом. Прилипли к дну, пропитались чем-то тёмным, липким. Прингл обходила клетки одна за другой, её лицо становилось всё бледнее. — Здесь держали гриндилоу, — сказала она, показывая на клетку с остатками водорослей и чешуёй, рассыпанной по дну. — И огненных крабов. Видите панцирь? Доусон наклонился над железной клеткой, где на дне темнел расколотый панцирь, из которого вытекло всё, что могло вытечь. — Тренировались, — выдохнул он. — На животных. — Crucio, — тихо сказал Драко, проводя пальцами по выжженным кругам на полу. Чувствуя, как магия всё ещё пульсирует, злая, оставленная, ненасытная. — Imperio. Несколько раз. Отрабатывали на них, пока те не... Он не договорил. И так всё было ясно. Гарри стоял посреди комнаты, сжимая палочку так, что костяшки побелели. — Revelio Vestigium, — произнёс он, и серебристая волна магии разлилась по полу, поднимаясь к стенам, впитываясь в щели, вытаскивая на свет то, что хотело остаться спрятанным. В воздухе проявились следы. Тёмные, рваные — магия, которую оставляют после себя непростительные заклинания. Они тянулись от кругов к клеткам, от клеток к двери, от двери — в никуда. — Восемь сигнатур, — сказал Гарри, не отрывая взгляда от светящихся нитей. — Может, девять. Двое — старшие, остальные — молодые. Аппарация. Ушли отсюда, отсюда и... Он проследил взглядом последний след. — Растворились. Ни направления, ни точки выхода. — Им помогали, — сказал Драко. — Кто-то, кто умеет заметать следы. Кто-то, кто знает, как работают авроры. Прингл подняла голову от клеток. Её лицо было бледным, но голос — ровным. — Это не новички. Кто бы они ни были. — Или их учили, — добавил Доусон. Драко прошёл к последней клетке. Самой большой. Железные прутья погнуты изнутри, замок сломан — не открыт, а именно сломан, с силой, отчаянием. На дне — сгусток темноты. Он опустился на корточки, коснулся палочкой. — Lumos. Свет высветил то, что осталось. Маленькое тельце, скорчившееся в углу. Кожа — пепельно-серая, прозрачная почти, с синеватым отливом. Крылья — перепончатые, сложенные, сломанные в нескольких местах. Глаза открыты. Пустые. Белые. — Демиморф, — выдохнула Прингл, подходя ближе. В её голосе впервые за весь день прозвучало что-то, кроме профессионализма. — Мерлин, они поймали демиморфа. Драко смотрел на маленькое тело. Существа, которые появлялись раз в сто лет, если верить легендам. Которых считали вымершими. Которые, говорят, чувствовали магию на расстоянии мили. — Зачем? — спросил Доусон. Голос его дрогнул. — Зачем им демиморф? — Чтобы искать, — тихо сказал Драко. — Чтобы находить. Магические артефакты. Убежища. Людей. Он поднялся. Колени хрустнули, но он не чувствовал боли. — Их кто-то ведёт, — сказал он, оборачиваясь к Гарри. — Кто-то, у кого есть знания. Кто-то, кто знает, где брать ингредиенты. Кто-то, кто знает, как заметать следы. Гарри смотрел на него долго. Потом кивнул. — Забираем всё. Каждую клетку, каждый флакон, каждое перо. — Его голос стал жёстче, командным. — Прингл — ингредиенты. Доусон — клетки. Малфой — круги. Снимаем показания со всего. Я — следы. — Они ушли чисто, — сказал Драко. — Я знаю. Но может, что-то осталось. Работа заняла больше часа. Прингл упаковывала флаконы в зачарованные мешочки, бормотала названия ингредиентов, иногда замолкала, разглядывая то, что не могла опознать. Доусон выносил клетки одну за другой, лицо его было каменным, но руки дрожали, когда он брался за ту, последнюю. Драко работал над кругами. Каждый — отдельно. Диагностические чары, снятие магического следа, фиксация на пергамент. Один за другим. Четырнадцать кругов. На тринадцатом он почувствовал, как пальцы немеют от напряжения. На четырнадцатом — как внутри поднимается то, что он не хотел называть гневом. Гарри стоял у двери, глядя на затухающие следы. Палочка опущена, лицо в тени. — Готовы? — спросил он. Прингл кивнула. Доусон выпрямился, вытирая лоб рукавом. Драко поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги. — Готовы, — сказал он. — Тогда возвращаемся. Хлопок аппарации разорвал тишину. И деревня снова стала мёртвой. --- Отчёт они дописывали уже ближе к обеду. Прингл давно ушла, Доусон — следом за ней. В кабинете Гарри остались только они вдвоём: Гарри, разбирающий пергаменты, и Драко, который уже пять минут смотрел в одну точку на стене, не видя ни трещины, ни выцветшей краски, ни скрепляющих камни заклинаний. Перед глазами всё ещё стояла клетка. Железные прутья, погнутые изнутри. И маленькое тельце, скорчившееся в углу. Сломанные крылья, сложенные, как у мёртвой бабочки. — Малфой. Драко моргнул. Гарри смотрел на него с беспокойством, которое старался спрятать за деловой маской. Но оно проступало — в том, как он чуть нахмурился, как сжал перо, как замер на секунду, прежде чем заговорить. — Твоя часть готова? — Готова. — Драко подвинул стопку пергаментов. — Четырнадцать кругов. Снял всё, что можно было снять. Гарри взял верхний лист, пробежал глазами. — Ты добавил приписку про Cruciatus. — Это факты. — Я знаю. — Гарри помолчал. — Робардс будет взбешён. — Робардс может... Дверь распахнулась. Не стукнула, не скрипнула — просто распахнулась, и на пороге появилась Прингл. В руках — свежий выпуск «Ежедневного пророка», ещё пахнущий типографской краской, влажный, с чёткими буквами, которые не стёрлись от времени. Лицо у неё было такое, будто она проглотила что-то очень кислое. Или увидела что-то, что не должна была видеть. — Вы это видели? — спросила она, бросая газету на стол. Не положила — бросила. С хрустом, с разворотом. Гарри перевернул её. И замер. Драко тоже посмотрел. И всё внутри него оборвалось. На первой полосе — колдофото. Они с Грейнджер в Атриуме. Он шёл, держа её за руку, уверенный, почти развязный. А она... она смотрела в сторону. Плечи напряжены, спина выгнута так, будто ждала удара. Лицо бледное, глаза широко раскрытые — не испуг, нет, но что-то очень близкое к нему. Как будто её ведут насильно. Как будто она не сама выбрала этот шаг. Заголовок жирными буквами кричал: «ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ ВЕРНУЛ СВОЮ СОБСТВЕННОСТЬ». Чуть ниже, помельче: «Грейнджер снова под контролем Малфоя. Свободная женщина или заложница?». Драко читал, и в голове становилось пусто. А потом — слишком много всего. Злость, липкая, горячая. Желание разорвать газету, найти того, кто написал эту чушь, и... Он не договорил даже мысленно. Заставил себя дышать ровно. Гарри молчал. Слишком долго. Драко видел, как побелели его пальцы, сжимающие газету. Как дрогнули губы, когда он перечитал заголовок. Как он перевёл взгляд на фото — и задержался. — Выйди, Прингл, — сказал Гарри. Голос его звучал ровно, но в этом ровном голосе было что-то, от чего Прингл кивнула и исчезла за дверью быстрее, чем Драко успел моргнуть. Дверь закрылась. Гарри положил газету на стол. Не бросил — положил. Аккуратно, ровно, как будто боялся порвать. И только потом поднял глаза на Драко. — Рассказывай, — сказал он. Не спросил — сказал. — Что рассказывать? — Драко сцепил пальцы, положил на стол. — Ты видел фото. Ты видел заголовки. Всё, что там есть, — правда. Мы пришли вместе. Мы прошли через Атриум. Нас сфотографировали. — То, что она теперь твоя собственность - тоже правда? — перебил Гарри. И голос его дрогнул. Только чуть-чуть, едва заметно, но Драко услышал. — Она... она выглядит так, будто... — Я знаю, как она выглядит, — отрезал Драко. Слишком резко, и сам это почувствовал. Выдохнул. Провёл рукой по лицу. — Я знаю, Поттер. Но я думаю, что это не твое дело. — Не моё дело? — Гарри встал. Стул отъехал назад с резким скрипом. — Она моя подруга, Малфой. Я видел, что она пережила. Я видел, как она собирала себя по кускам после той ночи. А теперь она идёт по Атриуму с тобой за руку, с таким лицом, будто её ведут на казнь — и ты говоришь мне, что это не моё дело? — А что ты хочешь услышать? — Драко поднялся следом. Стул его остался на месте — он не сдвинулся, только пальцы вцепились в край стола. — Что я заставил её? Что я пришёл и сказал: «Грейнджер, ты моя собственность, делай, что я скажу»? Это ты прочитал в газете. Ты веришь газетам, Поттер? — Я верю своим глазам, — жёстко сказал Гарри. — А они видят, что она на этом фото выглядит напуганной. И я хочу знать, почему. — А я хочу знать, почему ты не спросишь у неё, а спрашиваешь у меня? — Драко шагнул ближе. В голосе зазвенела сталь. — Ты же её друг. Иди к ней. Спроси. Узнай. Может, она скажет тебе. — Я спрошу, — Гарри не отступил. — Обязательно спрошу. Но сначала я хочу услышать от тебя, что ты с ней сделал. — Ничего я с ней не делал! — Драко почти зарычал. Кулак, сжимающий край стола, побелел. — Она сама написала. Сама открыла камин. Сама сказала, что мы пойдём вместе. А то, что она выглядит на фото не так... — он запнулся, сжал челюсть. — Может, потому что она боится не меня, а того, что о ней подумают? Может, потому что она идёт на этот шаг, зная, что такие, как ты, будут смотреть на неё и думать, что я её заставил? Что я... что я чудовище, а она — жертва? И ты первый, кто подтвердит эту картинку? Гарри молчал. Смотрел на него, и в этом взгляде было что-то новое. Не злость. Не подозрение. Вопрос. — Ты правда ей ничего не делал плохого? — спросил он тихо. Драко замер. — Ты знаешь ответ, Поттер, — сказал он. Голос сел, стал хриплым. — Ты знаешь, кто я. Если ты думаешь, что я способен на то, о чём пишут в этой газете... — он кивнул на стол, где лежал «Пророк». — Если ты думаешь, что я могу сделать ей больно... То иди к ней. Защити. Сделай что-нибудь. Гарри не ответил. Просто стоял, смотрел. Драко выдержал его взгляд. Секунду. Другую. Потом развернулся, схватил со стола газету и вышел, не попрощавшись. Дверь за ним хлопнула так, что стены дрогнули. Гарри остался один. Стоял, глядя на закрытую дверь. Потом медленно опустился в кресло, уставился в стену. И долго не двигался. --- По коридорам Министерства он шёл размашистым шагом, не глядя по сторонам. Взгляды, которые провожали его, он чувствовал кожей — и не обращал внимания. Лифт. Четвёртый этаж. Левое крыло. Эмили уже собиралась уходить на обед, но, увидев его, замерла с сумкой в руках. Глаза у неё стали круглые, пальцы побелели, сжимая ручку сумочки. — Мистер Малфой, мисс Грейнджер... — Я знаю. Он прошёл мимо. Остановился у двери. Секунду стоял, глядя на деревянное покрытие, за которым не было слышно ни звука. Но она там. Сидит. Не знает. Сейчас узнает. Он поднял руку и постучал. — Войдите. Голос у неё был ровный, спокойный. Драко толкнул дверь. Она сидела за столом, склонившись над бумагами. Волосы убраны, руки лежат на столе, пальцы сжимают перо. На столе — идеальный порядок. Слишком идеальный. Слишком старательный. Как будто она пыталась заставить себя работать, заставить себя не думать, заставить себя быть нормальной. Увидела его — и нахмурилась. — Малфой? Я думала, мы договорились встретиться в коридоре. Вместо ответа он положил на стол газету. Гермиона посмотрела на первую полосу. И замерла. Драко видел, как меняется её лицо. Сначала — непонимание. Она наклонила голову чуть вбок, будто пыталась разобрать мелкий шрифт. Потом — узнавание. Она увидела себя. Потом — шок. Губы её приоткрылись, пальцы разжались, перо выпало из рук и покатилось по столу, оставляя чернильный след на чистом пергаменте. Она смотрела на своё лицо — бледное, растерянное, почти испуганное. И не могла отвести взгляд. — Это... — голос её дрогнул. — Я не... — Я знаю, — сказал он. — Ты не выглядишь так, как они пишут. — Я выгляжу так, будто меня ведут насильно, — перебила она. И в голосе её появилось что-то новое. Не злость. Не боль. Скорее — отчаяние. Она провела пальцами по фотографии, по своему лицу. Пальцы дрожали. Где-то в приёмной хлопнула дверь — Эмили, наверное, наконец ушла на обед. Тишина стала плотнее, тяжелее. — Прости, — выдохнула она. — Я не знаю, почему у меня такое лицо. Я... я хотела, чтобы всё было иначе. Я правда хотела. Я готовилась. Я... Она замолчала. Сжала губы, отвела глаза. Драко стоял, не двигаясь. Внутри всё кипело, рвалось наружу, но он не знал, что делать. Уйти? Остаться? Сказать что-то, что только сделает хуже? Коснуться её? Он вспомнил её взгляд в лифте, когда она смотрела на него с паникой, не зная, как прощаться. И понял: она боится не его. Она боится, что все правы. Что она ошиблась. Что она никогда не сможет быть той, кого хотят видеть. — Грейнджер, — сказал он тихо. Она не подняла головы. — Гермиона. Она вздрогнула. Он никогда не называл её по имени. Медленно подняла глаза. В них была такая усталость, что у него самого защемило сердце. — Ты самая умная ведьма столетия, самая успешная и очень привлекательная (что?!). Конечно, они все хотят, чтобы ты оступилась. Ведь никто не любит тех, у кого все получается. А теперь, когда мы в тандеме, теперь нам не будет равных, - он усмехнулся. — Это зависть. И эта колдофотография - простая случайность - которой они непременно решили воспользоваться. — В тандеме с тобой? Что это значит? — Гермиона хотела еще спросить про все комплименты, которые он ей неожиданно высказал, но отложила этот разговор на потом. Сейчас было важно другое. — Может, ты и не заметила, но Малфои всегда хотят лучшего и добиваются этого. — Сейчас он был снова похож на подростка в школе, который кичится своим превосходством. — Что ты предлагаешь? — спросила она. — Выходить в Атриум и доказывать, что я не заложница? — Нет, — сказал он. — Я предлагаю пообедать здесь. В твоём кабинете. Чтобы ты привыкла. Чтобы я привык. Чтобы в следующий раз, когда нас снимут, ты не выглядела так, будто... Он не договорил. Она поняла. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Давай. Драко кивнул, повернулся к камину. — Пиппин! — позвал он. Хлопок, и на ковре перед камином появился домовик. Маленький, морщинистый, с огромными глазами, которые сразу же уставились на Гермиону. — О-о, молодая миссис Малфой, — прошептал он, и в голосе его было столько благоговения, что Драко чуть не скривился. — Пиппин знает. Пиппин знает, что молодая миссис вместе с мистером Поттером сделали для Добби. Для всех домовиков. Гермиона замерла. Открыла рот, закрыла. Драко видел, как она хочет возразить, поправить, сказать что-то про свою фамилию. Но она промолчала. Только кивнула. — Пиппин, — окликнул Драко. Чуть резче, чем надо. — Принеси нам обед. На двоих. — Сию минуту, хозяин! Домовик исчез. И появился снова — через секунду, не больше. В руках у него была корзина, от которой ароматно пахло тушёным мясом, свежей выпечкой и чем-то сладким. — Пиппин принёс всё самое лучшее, — прошептал он, расставляя на столе тарелки. — Для молодого хозяина и молодой миссис. — Спасибо, Пиппин, — сказал Драко. — Можешь идти. Домовик поклонился, бросил на Гермиону ещё один благоговейный взгляд и исчез. Они остались одни. Гермиона смотрела на корзину, на тарелки, на пар, поднимающийся над тушёными овощами с мясом. — Он назвал меня... — начала она. — Я слышал, — перебил Драко. — Если хочешь, я скажу ему... — Не надо. — Она покачала головой. — Пусть. Ему так спокойнее. Драко удивился, но ничего не сказал. Сел напротив, взял вилку. — Ешь, — сказал он. — Остынет. Она ела. Молча. Он тоже молчал. Тишина висела в воздухе, плотная, неудобная. Гермиона пыталась придумать, о чём говорить, но всё, что приходило в голову, упиралось в него. В его прошлое. В его отца. В его семью. — Твой отец... — начала она и тут же замолчала. Драко поднял бровь. — Мой отец — что? — Ничего. — Она покраснела. — Просто... я думала... — Думала, что я буду защищать его? — он усмехнулся. Криво, без веселья. — Не буду. Он сам выбрал свою дорогу. Я — свою. — Ты выбрал? — Я пытаюсь выбрать. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то новое. То, чему он не мог дать названия. — А твоя мать? — спросила она. — Она... как она? — Живёт. Ждёт. — Он отрезал кусок мяса. — Надеется, что когда-нибудь у неё будут внуки. Гермиона поперхнулась чаем. — Что? — Я пошутил, — сказал он, но в глазах его плясали чертики. — Или нет. Не знаю. Мама никогда не шутит на такие темы. — Малфой! — Что? — он изобразил невинность. — Ты спросила. Я ответил. Она покачала головой, но уголки губ дрогнули. Драко заметил. И вдруг понял, что смотрит на её губы. На то, как она облизнулась после чая, как блестит кожа, как... Он заставил себя отвести взгляд. Она заметила. Тоже отвела глаза. И облизнулась снова. Уже машинально. Тишина стала другой. Не неловкой — странной. Напряжённой. — Домовики, — сказала она, чтобы что-то сказать. — Что — домовики? — Пиппин. Он... в рабстве? Драко ухмыльнулся и откинулся на спинку министерского стула. — Мама после судов освободила всех. Трое ушли. Четверо остались. Работают за плату. — Это... — она запнулась. — Это правильно. — Ты удивлена? — спросил он. — Нет. — Она покачала головой. — Просто... я думала... — Что Малфои не меняются? — Что люди меняются медленно, — ответила она. И вдруг улыбнулась. Впервые. По-настоящему. Не вежливо, не натянуто, а так, что у него внутри что-то перевернулось. Он запомнил эту улыбку. Каждую морщинку у глаз, каждый изгиб губ, каждый свет в глазах. Запомнил — и спрятал куда-то глубоко, где никто не найдёт. Пиппин появился бесшумно, убрал тарелки, сложил корзину. Поклонился, глядя на Гермиону. — Хорошего дня, молодая миссис, — прошептал он. — Хорошего дня, хозяин. Пиппин исчез. Корзина, тарелки, остатки еды — всё, что наполняло кабинет запахами тушёного мяса и свежей выпечки, растворилось в зелёной вспышке. Тишина вернулась. Только часы на стене тикали — мерно, размеренно, как будто ничего не случилось. Драко встал. Медленно. Обогнул стол. Гермиона следила за ним. Как он поднимается — плавно, без лишних движений, как кошка, которая не знает, нападать или отступать. Как обходит стол — широкие плечи, узкие бедра, рубашка, обтягивающая спину. Он остановился рядом. Она смотрела на него снизу вверх. Он был выше. Намного выше. И близко. Слишком близко. Она видела его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без колец. Видела, как они лежат на столе, расслабленно, но готовые в любой момент сжаться в кулак. Видела его кадык — когда он сглотнул, это движение отозвалось где-то у неё внутри. Неловкость вернулась. Тяжёлая, липкая. Она сжала пальцы на подлокотниках кресла так, что костяшки побелели. — Что ты делаешь? — спросила она. Голос чуть дрогнул. — Репетирую, — ответил он. Губы чуть изогнулись — не улыбка, не усмешка, что-то среднее. — Что? — Мы должны быть вместе. На людях. — Он сделал шаг ближе. Она почувствовала его запах — тот самый, древесный, с нотками дорогого парфюма, который поймала ещё в переулке перед аппарацией. — А ты сжимаешься, когда я подхожу. Смотришь так, будто... — Я не боюсь тебя, — перебила она. Слишком быстро. Слишком резко. Щёки загорелись. Он ухмыльнулся. Теперь точно ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой в школе разбегались первокурсники. Но в глазах у него было что-то другое. Не насмешка. Вопрос. — Конечно, не боишься, — сказал он. — Ты Грейнджер. Ты ничего не боишься. — Он наклонился чуть ниже. Теперь она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное. — Только на фотографии в «Пророке» ты выглядишь так, будто... Она покраснела. Сильнее. Отвела взгляд. Сжала губы. Пальцы на подлокотниках дрожали. — Что ты предлагаешь? — спросила она. Голос сел. Пришлось откашляться. — Привыкать. — Он протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть расставлены. Кожа бледная, почти прозрачная, с выступающими венами. — Мы должны научиться находиться рядом. Прикасаться друг к другу без... — Без чего? — Без этого, — он кивнул на газету, которая всё ещё лежала на столе. — Без страха. Без неприязни. Без ... Она не дослушала. Положила ладонь в его и поднялась. Его пальцы сомкнулись на её руке. Тёплые, сухие, уверенные. Она почувствовала, как бьётся пульс — её или его, уже нельзя было различить. Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание — на своей макушке, на лбу, на щеке. Он был выше. Намного выше. Ей приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо. Она видела его глаза — серые, почти прозрачные, с крапинками стали. Видела свои зрачки в них — расширенные, тёмные. Видела, как он смотрит на неё — не как на врага, не как на жену, не как на грязнокровку. Как на что-то, чего не может понять. — Дыши ровнее, — сказал он. Голос стал тише. Ниже. Как будто они были не в кабинете, а где-то совсем в другом месте. Она пыталась. Вдох — выдох. Но воздух застревал в горле, потому что он стоял слишком близко, потому что его пальцы всё ещё сжимали её ладонь, потому что она чувствовала, как бьётся его сердце — или это её? — Спину не надо так выпрямлять, — продолжил он. — Расслабь плечи. Она слушала. Дышала. Плечи опустились. Но тело не слушалось. Она чувствовала, как напряжены мышцы, как сжаты пальцы свободной руки, как колотится сердце — гулко, быстро, как колибри в клетке. Он смотрел на неё. На её лицо — бледное, с горящими щеками. На губы — прикушенные, чуть припухшие. На глаза — широко раскрытые, с расширенными зрачками. И вдруг его взгляд изменился. Стал тяжелее. Глубже. Она заметила. И замерла. — И ещё, — сказал он. Голос хриплый, не его. Он протянул руку к её лицу. Медленно. Остановился. Пальцы зависли в сантиметре от её лба. — Можно? — спросил он. Тише, чем нужно. Ближе, чем нужно. Она не понимала, зачем, что он делает. Но машинально кивнула. Его пальцы коснулись её лба. Там, где морщинка — маленькая, едва заметная, которую она хмурила, когда думала, когда боялась, когда не знала, что делать. Он провёл по ней большим пальцем. Медленно. Нежно. Она замерла. Не дышала. Не могла пошевелиться. Его палец — тёплый, сухой — скользнул по её коже, разглаживая то, что она даже не замечала. А он заметил. Он всё время замечал. Она смотрела на его лицо. На брови — чуть сдвинутые, сосредоточенные. На губы — чуть приоткрытые, когда он дышал. На ресницы — длинные, которые опускались, когда он смотрел на свою руку. Она никогда не замечала, какие у него ресницы. И почему это важно сейчас? Почему она вообще это замечает? — Вот так лучше, — сказал он. И она поняла, что его другая рука всё это время гладила её ладонь. Большим пальцем. Медленно. Круговыми движениями. Расслабляя. Успокаивая. — Вот так, — повторил он. — Ещё пару дней порепетируем — и можно будет и на обед сходить. Она не ответила. Не могла. Горло пересохло, сердце колотилось, и она не понимала, что с ней происходит. Его пальцы на её лбу, его дыхание, его запах — всё это смешалось, и она не знала, где она, кто она, что она делает. Он убрал руку. Шагнул назад. Улыбнулся — криво, по-малфоевски, но в этой улыбке не было насмешки. Что-то другое. — До вечера, Грейнджер, — сказал он. И вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Гермиона стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Лоб всё ещё горел там, где он провёл пальцами. Ладонь — там, где он гладил. Она подняла руку, посмотрела на свою ладонь. Красная, горячая, пальцы дрожат. Она сжала их в кулак, разжала. Не помогло. — И что это было? — прошептала она в пустоту.