Часть 13

Суббота, 17:45. Гермиона стояла посреди гостиной и не узнавала себя. Платье обтекало тело, как вино — стенки бокала. Тяжёлая ткань винного оттенка струилась от шеи до пола, скрывая всё, что должно быть скрыто спереди: высокая горловина плотно облегала ключицы, длинные рукава заканчивались у запястий тонкой полоской кружева. Спереди она выглядела строгой, почти пуританской — женщина, которая собралась на светский приём, а не на бал. Но стоило ей повернуться, и иллюзия рушилась. Спина была открыта полностью. От плеч, где ткань начиналась тонкими бретелями, спускавшимися к лопаткам, до самой талии, где платье снова смыкалось в острый треугольник, переходящий в тяжёлую юбку. Кожа, бледная, почти не видевшая солнца, казалась в свете ламп почти светящейся. Позвонки, которые она никогда не считала красивыми, выстраивались в линию, уходящую вниз, туда, где ткань снова встречалась с телом. Разрез от бедра — длинный, до самого низа — открывал ногу при каждом шаге, и когда она двигалась, ткань расходилась, обнажая колено, бедро, ещё выше. Туфли на высоком каблуке — того же винного оттенка, с тонкой шлейкой, обхватывающей щиколотку, — делали её выше, стройнее, заставляли держать спину так, как она никогда её не держала. Волосы, которые Джинни уговорила не убирать, лежали мягкими волнами на плечах, прикрывая лопатки, но оставляя открытой середину спины — самую уязвимую, самую беззащитную часть. Она смотрела на себя в зеркало, висящее на внутренней стороне дверцы шкафа, и не узнавала женщину, которая смотрела в ответ. У той женщины были её глаза — карие, с золотыми крапинками, которые становились ярче, когда она волновалась. Её губы — тронутые бледно-розовой помадой, которую Джинни впихнула ей в руки со словами «никакого нюда, ты идёшь не на работу». Её ключицы, её плечи, её руки, которые она не знала, куда деть. Но это была не она. Не та Гермиона, которая ходила в Министерство в строгих мантиях и деловых костюмах. Не та, которая пряталась за бумагами и отчётами. Не та, которая два года строила безопасную, предсказуемую жизнь с мужчиной, который никогда не заставлял её сердце биться быстрее. Эта Гермиона была опасной. Для себя в первую очередь. Она повернулась к зеркалу спиной, пытаясь увидеть то, что увидит он. Позвонки, выступающие под кожей. Лопатки, острые, почти прозрачные в свете ламп. Ткань, которая начиналась на плечах тонкими бретелями и падала вниз, открывая всё, что она привыкла прятать. В этом платье нельзя было носить бюстгальтер — и она не надела. Под кружевными трусиками, которые Джинни выбрала «на всякий случай», ткань лежала плотно, но выше, на спине, была только кожа. Голая. Беззащитная. Она вздрогнула, когда в камине вспыхнуло зелёное пламя. Он появился из огня, как возникают из снов — неожиданно, бесшумно, заполняя собой пространство, которое ещё секунду назад было пустым. Гермиона успела скользнуть взглядом по его фигуре — чёрная мантия, идеально скроенная по плечам, серебряная вышивка по воротнику, брюки, туфли, которые блеснули в свете ламп, — но смотреть на него было нельзя. Не сейчас. Не в этом платье. Не тогда, когда сердце уже колотилось где-то в горле, а щёки начинали гореть ещё до того, как он успел произнести хоть слово. Она отвернулась, сделала шаг к тумбочке, где оставила сумочку. — Сейчас, я забыла... — голос её был ровным, спокойным, таким, каким она говорила на совещаниях, когда нужно было казаться уверенной. Она не видела его лица. Но чувствовала взгляд. Тяжёлый, горячий, почти физически ощутимый — он скользнул по её плечам, задержался на лопатках, прошёлся по открытой спине, по линии позвонков, уходящих вниз, по разрезу, который при каждом шаге открывал ногу. Она чувствовала этот взгляд кожей, каждой клеткой, каждой предательской мурашкой, которая поднималась там, где он смотрел. — Грейнджер. Голос его был низким, хриплым, и в этой хрипоте было что-то, от чего она замерла на месте. Не обернулась. Не смогла. — Блять, — выдохнул он, и это слово прозвучало не как ругательство, а как стон, как сдавленный крик, который он не смог удержать в себе. — Ты издеваешься? Она обернулась. Он стоял в трёх шагах от неё, и впервые за всё время она видела его таким. Мантия — чёрная, идеальная, с серебряной вышивкой по воротнику — сидела на нём безупречно, как всегда. Волосы уложены, подбородок чисто выбрит, рубашка белая, ни одной складки. Он был одет так, будто собирался на аудиенцию к королеве, — элегантный, собранный, непроницаемый. Но глаза... глаза были обнажёнными. Серые, почти прозрачные, они смотрели на неё из-под ресниц, и в них не было ни холодности, ни насмешки, ни той привычной маски, за которой он прятался. Там было что-то другое. Тяжёлое, тёмное, жадное. То, от чего у неё перехватило дыхание. То, что она уже видела вчера, когда он стоял в шаге от неё, прижав к стене, и она смотрела на его губы и ждала. Он смотрел на её плечи — открытые, бледные, на которых держались тонкие бретели платья. На спину — голую, беззащитную, с выступающими позвонками, которые она никогда не считала красивыми, а он, кажется, считал. На разрез — длинный, до самого бедра, который открывал ногу, когда она стояла, и она вдруг поняла, что стоит, повернувшись к нему вполоборота, и ткань разошлась, обнажая колено, бедро. Она одёрнула юбку. Поздно. — Что не так? — спросила она, и голос её дрогнул, потому что она уже знала ответ. Он шагнул к ней. Один шаг — быстрый, резкий, как удар. Вблизи он казался огромным — шире в плечах, выше, ближе, чем нужно. От него пахло деревом и дорогим парфюмом, и чем-то ещё, тем, что было только его, что она уже научилась узнавать, и от этого запаха у неё внутри всё переворачивалось. — Что не так? — повторил он, и голос его был низким, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалось что-то, от чего мурашки побежали по спине, по рукам, по ногам. — Грейнджер, я три года был там, где нет женщин. Совсем. И сейчас ты стоишь передо мной в этом... — он провёл рукой перед собой, не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его пальцев на своей коже, — ...в этом чертовом платье. Он замолчал. Кадык его дёрнулся, когда он сглотнул. Желваки на скулах заходили ходуном, когда он сжал челюсть. Пальцы, которые он держал опущенными вдоль тела, сжались в кулаки, и она видела, как побелели костяшки. — По-любому, тебе его рыжая подружка выбирала, — сказал он, и в голосе его прорезалась злость, но злость эта была не на неё. На себя. На то, что не может отвести взгляд. На то, что стоит и смотрит, и не может остановиться. — Да, — выдохнула она, и это было единственное слово, которое смогла произнести. Он усмехнулся. Коротко, жёстко, без капли веселья. Но глаза оставались тёмными, и в них не было насмешки — только голод. — Иди переоденься, — сказал он, и голос его сел, стал хриплым, чужим. — Сейчас же. Если не хочешь, чтобы я прям сейчас на этом диване тебя поимел. Она отступила. Шаг назад. Другой. Спиной она нащупала спинку дивана — мягкую, обитую тканью, — и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, и она не могла понять, где кончается её страх и начинается возбуждение, которое она прячет на затворках сознания. Он не двигался. Стоял на месте, сжимая кулаки, и смотрел на неё так, будто она была единственным, что имеет значение в этой комнате. В этом мире. В этой секунде. — Малфой... — начала она, и голос её сорвался, превратился в шёпот. — Драко, — поправил он, и в этом коротком слове было всё: и требование, и мольба, и злость, и нежность, которую он не умел показывать иначе. — Драко, — повторила она, и имя обожгло губы, потому что она произнесла его впервые, глядя в глаза. — Мы опоздаем. А мы должны быть на речи министра. Он смотрел на неё секунду. Другую. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, и в этой тишине она слышала, как бьётся его сердце — или её? — как за окном шумит ветер, как где-то внизу хлопает дверь подъезда. Потом он выдохнул. Шумно, тяжело, как после долгого бега. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, стирая напряжение, которого она не видела, но чувствовала. Пальцы его дрожали. — Блять, — сказал он, и в этом слове не было злости. Только усталость. Только смирение перед тем, что нельзя изменить. Он спрятал все эмоции с помощью окклюменции. — Если что-то случится, будешь виновата ты и твоё чертово платье. Она хотела спросить, что же может произойти, но не успела. Он шагнул к ней, протянул руку — ладонь раскрыта, пальцы чуть расставлены. Кожа бледная, с выступающими венами, которые она разглядела, только когда он был так близко. — Идём, — сказал он. Она посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Глаза его снова стали спокойными, но в глубине всё ещё пульсировало что-то тёмное, сжатое, готовое вырваться. Она вложила ладонь в его. Пальцы сомкнулись на её руке — горячие, сухие, уверенные. Она чувствовала, как бьётся его пульс под её пальцами — быстро, неровно, — и это знание, что он волнуется так же, как она, вдруг сделало всё реальным. Он подвёл её к камину, взял горсть летучего пороха, бросил в огонь. Зелёное пламя взметнулось вверх, осветило их лица, его — бледное, сосредоточенное, её — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами. — Держись крепче, — сказал он. Она сжала его руку. Он шагнул в огонь, увлекая её за собой, и мир вокруг сжался в точку, в зелёную вспышку, в одно короткое, ослепительное мгновение, когда она чувствовала только его руку, его плечо, его дыхание. --- Отель «Розовый дракон». Зелёное пламя выбросило их в просторный вестибюль, где люстры из горного хрусталя рассыпали свет на тысячи осколков, а мраморный пол блестел так, что в нём отражались потолки с лепниной. Гермиона на мгновение ослепла — после тишины её квартиры, после зелёного полумрака камина, здесь было слишком много света, слишком много золота, слишком много людей. Драко не отпустил её руку. Пальцы его сжимали её ладонь — крепко, уверенно, без той собственнической жёсткости, которая была в их первую встречу. Просто — держал. И она, сама не заметив как, перестала считать это чем-то необычным. Она посмотрела на него. Он смотрел вперёд, на вход в банкетный зал, где уже толпились гости, где вспышки колдокамер выхватывали из темноты лица, где журналисты, прижавшись к ограждениям, выкрикивали имена. Но уголком глаза он следил за ней. Она чувствовала. — Готова? — спросил он, наклоняясь к её уху. Голос его был ровным, спокойным, но она слышала в нём то, что другие не услышали бы: напряжение, скрытое за маской. — Готова, — ответила она, и удивилась тому, что это правда. Она подняла руку, положила на его локоть. Не вцепилась, не сжала — просто положила, как делала уже много раз за эту неделю. Пальцы легли на ткань мантии — мягкую, дорогую, под которой чувствовалось тепло его тела. Он чуть согнул руку, прижимая её ладонь к себе, и этот жест — маленький, почти незаметный — вдруг сделал всё проще. Они пошли. Вход в банкетный зал был оформлен как триумфальная арка — белые цветы, зелёные ветви, магия, которая подсвечивала каждый лепесток изнутри. По бокам, за ограждениями, толпились журналисты. Колдокамеры вспыхивали, как молнии, и Гермиона, которая всегда ненавидела этот момент, вдруг поймала себя на том, что не щурится. Не сжимается. Не ищет, куда бы спрятаться. Она шла рядом с Драко. Его рука — под её ладонью. Её спина — открытая, беззащитная — под его взглядом, который она чувствовала, но который больше не пугал. Вспышки били по глазам, кто-то выкрикивал её имя, кто-то — его, но всё это было где-то далеко, за стеной света и шума. А здесь, внутри этой стены, были только они. — Не улыбайся, — сказал он, наклоняясь к её уху. Голос его звучал насмешливо, но она чувствовала, как его пальцы чуть сжались на её руке. — Почему? — спросила она, не поворачивая головы. — Потому что завтра на первой полосе будет «Грейнджер счастлива с Пожирателем», и ты опять будешь злиться. Она фыркнула. Невольно. Сквозь шум, сквозь вспышки, сквозь всё это безумие. И вдруг поняла, что улыбается. По-настоящему. Не для камер. Не для газет. Просто — потому что он рядом. Потому что она не одна. Потому что эта неделя, эти обеды, эти разговоры, его рука на стене рядом с её головой — всё это было не зря. — Тогда пусть пишут, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Он посмотрел на неё. Быстро, краем глаза, но она успела заметить, как дрогнули уголки его губ, как в серых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, и тут же спряталось за маской. — Пошли, — сказал он, и они шагнули в зал. --- Банкетный зал был огромным. Высокие потолки с лепниной, колонны, увитые живыми цветами, столы, накрытые белоснежными скатертями, и хрусталь — везде, на каждом столе, на каждой люстре, на каждой поверхности, куда падал свет. В дальнем конце зала возвышалась сцена, где уже стоял Кингсли — величественный, в тёмно-синей мантии с золотыми пуговицами, — и о чём-то говорил с организаторами. Гости прибывали. Кто-то уже занял места за столами, кто-то толпился у барной стойки, кто-то, перехватывая друг друга, обменивался новостями, сплетнями, намёками. Воздух был густым от духов, от дорогого парфюма, от запаха цветов и шампанского, которое разносили официанты в белых перчатках. Они не успели сделать и трёх шагов, как к ним подошли. — Мистер Малфой! Мисс Грейнджер! — высокий волшебник в серой мантии, с орденом на лацкане, которого Гермиона знала как главу Отдела международного магического сотрудничества, протянул руку. — Какая честь! Я слышал, вы работаете над реформой магического правосудия, мисс Грейнджер? Блестящая инициатива, просто блестящая. Гермиона пожала его руку, улыбнулась — той улыбкой, которая у неё была для таких случаев, вежливой, холодной , ничего не значащей. — Спасибо, магистр Олдридж. Мы очень надеемся на поддержку отдела. — О, непременно, непременно, — закивал волшебник, и его взгляд скользнул по её платью, задержался на открытой спине, на разрезе, и она увидела, как изменились его глаза — вежливость осталась, но в глубине мелькнуло что-то другое, оценивающее, холодное. — Вы сегодня прекрасно выглядите. Очень... смелое решение. Он сказал это вежливо. С улыбкой. Но в голосе его было то, что она научилась распознавать за годы работы в Министерстве: пренебрежение, прикрытое светскими манерами. Она была для него грязнокровкой, которая забыла своё место. Которая смеет одеваться так, будто она — хозяйка положения. Которая стоит рядом с чистокровным волшебником и держит его под руку, будто имеет на это право. — Благодарю, — сказала она, и голос её не дрогнул. Олдридж перевёл взгляд на Драко. И лицо его изменилось. Холодность исчезла, сменившись чем-то другим — уважением, смешанным с осторожностью. — Мистер Малфой, — сказал он, и в голосе его зазвучали совсем другие ноты. — Я слышал, вы работаете в Аврорате. Непростое дело, непростое. Но кто, как не Малфои, знают, как наводить порядок? Драко смотрел на него — спокойно, даже равнодушно, но Гермиона чувствовала, как напряглась его рука под её ладонью. Как желваки заходили на скулах. — Я просто делаю свою работу, — сказал он, и в голосе его было ледяное спокойствие, которое она уже научилась распознавать. — Как и моя жена. Он выделил последнее слово. Чуть заметно, но Олдридж услышал. Кивнул, улыбнулся — и отступил, растворившись в толпе гостей. Гермиона посмотрела на Драко. Он смотрел прямо перед собой, на сцену, на Кингсли, на что угодно, только не на неё. Но его пальцы на её руке чуть сжались. — Не обращай внимания, — сказал он тихо. — Я и не обращаю, — ответила она, и, к своему удивлению, поняла, что это правда. Слова Олдриджа скользнули по ней, как вода по стеклу. Больно не было. Обидно — чуть-чуть. Но не больно. Рядом с ним — не больно. Они прошли дальше. К ним подходили снова и снова. Кто-то поздравлял Гермиону с успешным продвижением реформы, кто-то интересовался, как идут дела в Аврорате, кто-то просто хотел быть замеченным рядом с ними. Гермиона улыбалась, жала руки, отвечала на вопросы, и всё это время чувствовала его рядом — его локоть под своей ладонью, его дыхание, когда он наклонялся, чтобы сказать что-то ей на ухо, его спокойствие, которое передавалось ей, как тепло от огня. — Гермиона! Голос Джинни пробился сквозь гул, и Гермиона, обернувшись, увидела подругу. Джинни шла к ней, расталкивая гостей локтями, не обращая внимания на удивлённые взгляды. На ней было платье цвета лесной зелени — с открытыми плечами, с пышной юбкой, которая шуршала при каждом шаге, с вышивкой по лифу серебряными нитями. Волосы, рыжие, огненные, были распущены и падали на плечи крупными волнами. Она сияла. Она всегда сияла, когда была счастлива. Рядом с ней шёл Гарри. Чёрная мантия, белая рубашка, зелёный галстук, который Джинни, видимо, выбрала, чтобы составить пару своему платью. Очки сидели чуть криво, волосы, как всегда, торчали в разные стороны, и он выглядел так, будто только что сошёл с тренировки, а не с бала. Но глаза его — зелёные, живые — смотрели на Джинни с такой теплотой, что Гермиона на секунду залюбовалась. — Мерлин, — выдохнула Джинни, подходя и окидывая Гермиону взглядом с головы до ног. — Я знала, что это платье будет сидеть идеально, но чтобы настолько... — она замолчала, качая головой, и вдруг шагнула вперёд, обняла подругу, не боясь ни помять, ни испортить. — Ты прекрасна. — Спасибо, — прошептала Гермиона, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от неожиданности, от тепла, от того, что всё это происходит на самом деле. Джинни отстранилась, оглянулась на Гарри. — Ну? — спросила она. Гарри посмотрел на Гермиону, потом на Драко, который стоял рядом, держа её за руку, и улыбнулся. Не натянуто, не вежливо — по-настоящему. — Выглядите отлично, — сказал он. — Оба. — О, Поттер, — Драко усмехнулся, и в голосе его не было злости — только та лёгкая насмешка, которая стала их общей привычкой. — Ты бы ещё комплименты мне раздавал. Я начну думать, что ты пересмотрел своё отношение. — Не пересмотрел, — Гарри взял с подноса у проходящего официанта бокал шампанского, передал Джинни, взял ещё один себе. — Но иногда приходится признавать очевидное. — Гарри! — Джинни ткнула его локтем, но глаза её смеялись. Они стояли вчетвером — у бара, с бокалами шампанского, которое искрилось в хрустале, и Гермиона вдруг почувствовала, что это правильно. Что этот вечер, это платье, эта неделя — всё вело сюда. К этому моменту. К этому спокойствию. К тому, что она может стоять рядом с Драко Малфоем, держать его за руку, и не бояться. Разумеется, Драко не удержался от комментария, что чета Поттеров выбрала цвета Слизерин. Но все было правильно. — Ты не представляешь, — Джинни наклонилась к её уху, понижая голос, — как он смотрел на тебя, когда вы входили. Гарри чуть шампанским не поперхнулся. Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец. — Прекрати краснеть. Я просто констатирую факт. У этого твоего Малфоя был такой вид, будто он готов сожрать тебя прямо на ковровой дорожке. — Хватит, Джинни! — Не прекращу. — Джинни сделала глоток шампанского, глаза её блестели. — Я же тебя предупреждала: это платье убьёт его. И он мёртв. Ты видела его лицо? Он не сводит с тебя глаз. Гермиона не ответила. Потому что знала. Чувствовала. Всю дорогу от входа до бара, пока они шли, пока разговаривали с гостями, пока она улыбалась и жала руки — он смотрел на неё. Не на её лицо. На её спину. На открытую, беззащитную спину, которую она оголила впервые в жизни, на соблазнительное бедро, которое видит не только он один. И этот взгляд — тяжёлый, жадный, голодный — она чувствовала кожей, позвонками, каждым миллиметром обнажённой кожи. — Дамы и господа! Голос Кингсли разнёсся по залу, и шум стих. Министр стоял на сцене, за трибуной, и свет люстр падал на его лицо, делая его тёмную кожу золотистой, а глаза — глубокими, внимательными. Гермиона замерла. Всё — и Джинни, и Гарри, и шампанское, и разговоры — отступило на задний план. Осталась только речь. Её речь. Та, которую она писала три дня, переписывала два, редактировала ещё один, пока не осталось только самое важное. О реформе. О справедливости. О том, что магическая Британия может быть лучше. Кингсли говорил ровно, весомо, с той харизмой, которая заставляла слушать, даже когда хотелось пить или танцевать. Он говорил о меценате, который пожертвовал сумму, достаточную для нового корпуса больницы Святого Мунго. О новых рабочих местах для целителей, о лаборатории, где будут разрабатывать лекарства от болезней, которые раньше считались неизлечимыми. О будущем, которое строится сегодня. Гермиона слушала, затаив дыхание. Каждое слово было выверено. Каждая пауза — рассчитана. Она знала эту речь наизусть, но сейчас, когда Кингсли произносил её со сцены, перед сотнями гостей, перед журналистами, перед всей магической Британией, она вдруг поняла: это работает. Это не просто слова. Это начало. Она не заметила, как мимо них прошёл мужчина. Невысокий, в серой мантии, с бокалом шампанского в руке. Он двигался плавно, почти незаметно, сливаясь с толпой. Проходя мимо Драко, он чуть качнулся — как будто споткнулся, как будто кто-то толкнул его в спину, — и его рука на секунду коснулась руки Малфоя. Извинился — беззвучно, одними губами, — и пошёл дальше, растворившись в толпе. Драко не дрогнул. Не повернул головы. Только пальцы его, которые были еще секунды назад расслаблены, теперь сжимали клочок бумаги. Он опустил руку и сунул в карман мантии — быстро, незаметно, лицо спокойно, взгляд прикован к сцене. Но Гермиона, которая краем глаза смотрела на него, заметила. Как напряглись его плечи. Как желваки заходили на скулах. Как в серых глазах на секунду мелькнуло что-то, чего она не могла понять. — Ты в порядке? — спросила она тихо, наклоняясь к его уху. Он посмотрел на неё. Улыбнулся — криво, чуть натянуто. — В полном, — сказал он. — Слушай своего министра. Ты же писала эту речь. Она хотела спросить ещё, но он уже повернулся к сцене, и его лицо снова стало непроницаемым. Кингсли закончил речь под аплодисменты. Гости задвигались, зашумели, потянулись к столам, к барной стойке, к танцполу. Оркестр заиграл что-то медленное, тягучее, и пары начали выходить в центр зала. Драко поставил бокал на поднос проходящего официанта. Повернулся к ней. Протянул руку. — Потанцуем? — спросил он, и в голосе его не было вопроса. Только уверенность. Только то, что он знает ответ. Она вложила ладонь в его. Пальцы сомкнулись — горячие, сухие, уверенные. Он вывел её на танцпол, и она вдруг почувствовала, что забыла, как дышать. Он привёл её в центр зала, остановился. Положил руку на её талию — туда, где платье заканчивалось и начиналась кожа. Пальцы его легли на голую поясницу, и она вздрогнула — от неожиданности, от тепла, от того, что это прикосновение было одновременно и чужим, и таким... правильным. Вторая его рука сжала её ладонь, и он начал вести. Они двигались медленно, почти не касаясь друг друга. Его рука на её спине — не давила, не прижимала, просто лежала, чувствуя каждый её вздох, каждое движение. Её ладонь в его — сжималась и разжималась в такт музыке. Между ними было пространство — сантиметры воздуха, которые казались километрами. Но тепло его тела она чувствовала. Чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются, когда она делает шаг назад, как его дыхание становится глубже, когда она, повинуясь музыке, приближается. — Ты хорошо танцуешь, — сказал он, и голос его был низким, почти шёпотом. — Ты удивлён? — спросила она, поднимая глаза. Он смотрел на неё сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своей уверенности, с высоты того, что он мужчина, который держит её в своих руках и знает это. В глазах его не было насмешки. Только то, что она уже видела сегодня — тяжёлое, тёмное, жадное. И что-то ещё. Что-то, чему она не смела дать название. — Я уже давно перестал удивляться. Особенно, когда это касается тебя, — сказал он. Она не ответила. Не могла. Потому что он вёл её в танце, и каждый шаг, каждый поворот, каждое движение отдавалось в ней чем-то, что она не могла контролировать. Его рука на голой спине. Его пальцы, которые чуть касались её кожи, когда она делала вдох. Его дыхание, когда он приближался, и она чувствовала запах — древесный, дорогой, его. Они кружились по залу, и гости, и свет, и музыка — всё это было где-то далеко, за стеной, которая отделяла их от всего мира. А здесь, внутри этой стены, были только они. Его рука на её талии. Её рука в его. Их дыхание, которое постепенно выравнивалось, сливалось в один ритм, как будто они давно уже танцевали вместе. Как будто всегда. Музыка затихла. Он остановился, но руку не убрал. Стоял, глядя на неё, и в глазах его не было холодности. — Пойдём, — сказал он, и голос его был ровным, но она слышала в нём то, что другие не услышали бы. — Выпьем шампанского. Она кивнула. Не могла говорить. Его рука соскользнула с её спины, и холод — сразу, как удар, — накрыл обнажённую кожу. --- Они пили шампанское, говорили с гостями, улыбались, смеялись, и всё было так, как должно быть. Гарри рассказывал что-то смешное про тренировку авроров, Джинни спорила с ним о тактике, кто-то подходил, интересовался. Драко держался рядом — спокойный, уверенный, с этой своей маской, которая стала для неё почти родной. Но она чувствовала, что он напряжён. Она заметила. Но не спросила. Не сейчас. — Я сейчас, — сказала она, наклоняясь к его уху. — В дамскую комнату. Он кивнул, отпустил её руку, и она пошла, чувствуя, как её обнажённая спина снова становится мишенью для взглядов, которые она научилась игнорировать. --- В дамской комнате было тихо. Мрамор, зеркала, цветы в вазах, и тишина — такая густая, что звон в ушах стал отчётливее. Гермиона поправила волосы, подкрасила губы, посмотрела на себя в зеркало. Винное платье, открытая спина, волосы, уложенные волнами. Женщина, которая смотрела на неё, была красивой. Уверенной. Счастливой. Она улыбнулась своему отражению и вышла. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене. Не Драко. Другой. Высокий, широкоплечий, с рыжими волосами, которые стали темнее, чем она помнила, и с лицом, которое повзрослело, загрубело, обветрилось на чужих ветрах. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на неё — с удивлением, с радостью, с чем-то ещё, чему она не могла дать названия. — Боже мой, Рон! — вырвалось у неё, и она шагнула к нему, сама не заметив как. — Как я рада тебя видеть! Он улыбнулся. Широко, по-прежнему, той улыбкой, которая когда-то была ей так знакома. Шагнул навстречу, обнял — крепко, по-дружески, так, что она почувствовала, как он изменился. Плечи стали шире, руки — сильнее, грудь — твёрже. Он больше не был тем тощим рыжим мальчишкой, который ел всё, что не приколочено, и вечно оказывался не в том месте. Он был мужчиной. Взрослым. Другим. — Я тоже, — сказал он, отстраняясь, и его голос — ниже, чем она помнила, — звучал тепло. — Мы не виделись целую вечность. — Целую вечность, — эхом повторила она, разглядывая его. Загар, который не сходил даже в лондонскую осень. Морщинки у глаз — новые, которых не было раньше. Руки — сильные, с мозолями, с мелкими шрамами, которые оставляют только драконы. — Ты выглядишь замечательно. — Ты тоже, — он посмотрел на её платье, на открытую спину, на разрез, и в глазах его мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё, но он быстро спрятал это, улыбнувшись. — Я только пришёл, не слышал речь Кингсли. Ну, насколько я знаю, речь писала ты, я думаю, он справился с задачей её прочесть по бумажке? Она рассмеялась. Невольно. Этот голос, эта интонация, эта привычка подкалывать — всё это было таким родным, таким знакомым, таким... из другой жизни. — Справился, — сказала она. — Почти не запинался. — Почти? — он приподнял бровь. — Значит, были моменты. — Был один, — призналась она. — Но я ему это простила. Он засмеялся. Громко, по-прежнему, и в этом смехе было столько тепла, что она вдруг почувствовала, как скучала. Не по нему — по тому, что было. По той жизни, которая закончилась, когда Малфой вышел из Азкабана. По той Гермионе, которая была счастлива в своей безопасной, предсказуемой, правильной жизни. — Я вернулся из Румынии, — сказал Рон, и глаза его загорелись. — Буквально на несколько дней. Чарли тебе передавал привет кстати. Он рассказывал, а она смотрела на него и видела, как он изменился. Рыжие волосы выгорели на солнце, стали светлее, почти золотистыми. Лицо загрубело, обветрилось, но глаза остались теми же — голубыми, живыми, с этой вечной искоркой авантюризма, которая вечно втягивала их в неприятности. Он был счастлив. По-настоящему. И она, глядя на него, чувствовала, что это правильно. — А как ты? — спросил он, и в голосе его появилось что-то новое, осторожное. — Как Майкл? Вы... Она не успела ответить. — Грейнджер. Голос Драко прозвучал из-за спины Рона, и она увидела, как Рон вздрогнул, как напряглись его плечи, как он медленно, очень медленно обернулся. Драко стоял в трёх шагах. Он смотрел на неё — только на неё, — и в глазах его было что-то, чего она не видела раньше. Не злость. Не ревность. Беспокойство. Она слишком долго не возвращалась. Он пошёл искать. — Ты... — начал Рон, и голос его сорвался, когда он узнал, кто перед ним. — Что этот... Драко подошёл. Не быстро, не медленно — спокойно, уверенно, как хозяин, который пришёл забрать своё. Он встал рядом с Гермионой, и его рука — спокойно, естественно, как будто так и должно быть — легла на её поясницу. На голую, открытую, беззащитную поясницу, которую только что видел Рон. Его пальцы были горячими. Она чувствовала их на своей коже, и это прикосновение — собственническое, наглое, не такое спокойное как в общем зале отеля. Она не отодвинулась. Не отстранилась. Стояла, чувствуя его руку на своей спине, и смотрела на Рона, который смотрел на эту руку, на неё, на Драко, и не понимал, что происходит. — Что этот грязный Пожиратель смерти тут делает? — голос Рона был глухим, сдавленным, и в нём не было той весёлости, что минуту назад. — Отойди от неё! — Рон, подожди... — начала она, но он не слушал. — Что тут вообще происходит? — его взгляд метался от её лица к руке Драко на её спине, и в глазах его росло что-то, чего она боялась. Непонимание. Отрицание. Злость. — Уизел, — Драко усмехнулся, и в голосе его зазвенело то, что она уже научилась распознавать: опасность. — Хоть немного пораскинь мозгами. Они же у тебя где-то есть, да? — Не трогай её! — Рон шагнул вперёд, и Гермиона почувствовала, как пальцы Драко на её спине сжались. Не больно. Предупреждающе. — Гермиона, скажи, он тебя под Империо держит? Что за херня! — Рон, пожалуйста, — она попыталась говорить спокойно, ровно, но голос её дрожал. — Ты не понимаешь... — Тогда объясни! — Рон смотрел на неё, и в его глазах была боль, которую она не ожидала увидеть. — Что ты делаешь с ним? Почему он... почему ты позволяешь ему... — Позволяет что? — Драко шагнул ближе, и его рука на её спине стала не просто прикосновением — якорем. Он не отпускал. Не давал ей отойти. Не давал ей спрятаться. — Касаться своей жены? — Жены? — Рон побледнел. Потом вспыхнул — багровым, неровным румянцем, который залил щёки, шею, даже уши. — Ты... вы... — Рон, — Гермиона попыталась вставить слово, но он смотрел только на Драко. — Ты... ты использовал её, — выдохнул Рон, и в голосе его была такая злость, что она испугалась. — Ты и твой отец, и вся ваша гребанная семейка... — Уизел, — Драко говорил спокойно, почти равнодушно, но она чувствовала, как напряжены его мышцы, как его пальцы на её спине стали жестче. — Хватит нести чушь. Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что она была с Майклом! — Рон шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Что она была счастлива! А ты... ты пришёл и всё разрушил! — Рон, — Гермиона повысила голос, но он не слышал. Никто не слышал. Они стояли друг напротив друга, два мужчины, которых разделяло всё — прошлое, настоящее, она, — и она была между ними, зажатая, беспомощная, злая. — Счастлива? — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, от чего у Гермионы кровь застыла в жилах. — Ты правда думаешь, Уизел, что она была счастлива? С твоим дружком, который пытался взять её силой, когда она отказала? Рон побледнел. Кулаки его дрогнули, опустились на секунду, сжались снова. — Что? — голос его сел, превратился в хрип. — Что ты сказал? — Неужели она тебе не сказала? — Драко приподнял бровь, и в глазах его загорелся тот опасный огонь, который Гермиона научилась распознавать. — Твой Майкл, который такой хороший, такой правильный, — прижал её к стене и рвал одежду, когда она сказала «нет». А мне не пришлось её заставлять, Уизел. — В голосе Драко звучала та же ледяная усмешка, но пальцы на её спине чуть дрожали. — Она сама сделала выбор. Сама попросила ее … Он не договорил. Она не успела ничего сказать. Не успела остановить. Удар был быстрым — резким, тяжёлым, как удар кувалды. Кулак Рона врезался в скулу Драко, и голова его дёрнулась назад, тело развернуло, и он, если бы не рука, которой он вцепился в косяк, упал бы. Не упал. Удержался. Но кровь — алая, яркая — потекла из рассечённой брови, заливая глаз, щёку, белый воротник рубашки. — Рон! — закричала Гермиона. — Что здесь происходит? — Гарри появился из-за угла, и Джинни за его спиной, и оба замерли, увидев Драко с окровавленным лицом, Рона с занесённым кулаком, Гермиону — между ними. Гарри схватил Рона за плечи, оттащил назад, и Рон не сопротивлялся — стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. Только на неё. С болью, с непониманием, с чем-то, что она не могла прочитать. — Уходим, Рон, — сказал Гарри Рону, и голос его был жёстким. — Я... — Рон смотрел на неё, и она видела, как он пытается понять, как собрать куски реальности в одно целое. — Гермиона... — Иди, — сказала она, и голос её был ровным, но внутри всё дрожало. — Пожалуйста. Он ушёл. Гарри — за ним. Джинни бросила на неё быстрый взгляд — испуганный, виноватый — и тоже исчезла. Они остались вдвоём. Драко стоял, прислонившись к стене, и вытирал кровь тыльной стороной ладони. Бровь была рассечена, кровь текла по щеке, капала на белый воротник, на чёрную мантию. Он был бледен, и в глазах его не было злости. Только усталость. Только та пустота, которая появляется, когда боль уходит, а на её место ничего не приходит. — Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Надо обработать. — Не надо, — он попытался отнять руку, но она не отпустила. — Это ерунда. — Драко. Он посмотрел на неё. И замолчал. Гермиона достала палочку, взмахнула, прошептала заклинание, очистив его лицо и одежду от крови. Они молча прошли через зал, сразу на выход. На улице было прохладно. Осенний ветер обдал её открытую спину, и она вздрогнула — от холода, от напряжения, от всего, что случилось за последние полчаса. Драко остановился, посмотрел на неё. Не сказал ни слова. Просто снял мантию — чёрную, тяжёлую, с серебряной вышивкой — и накинул ей на плечи. Ткань была тёплой. Пахла им. Она запахнулась, благодарно посмотрев на него, чувствуя, как тепло обволакивает плечи, спину, руки. — Неужели нельзя было смолчать? — сказала она, и голос её дрогнул. — Рон ведь ничего не знал про твоё освобождение. Ему надо было всё объяснить, и он бы всё понял. — Ты реально думаешь, — Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что кровь всё ещё текла по его лицу, — что рыжий бы всё понял? Она не ответила. Потому что не знала. Не была уверена. Рон, который только что смотрел на неё с такой болью, — понял бы он? Или нет? Драко протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть расставлены. Кожа бледная, с выступающими венами, и на одном пальце — кровь. Его кровь. Она вложила ладонь в его. Пальцы сомкнулись — холодные, но сжимающие крепко. Мир сжался в точку, в зелёную вспышку, в одно короткое, ослепительное мгновение. А потом — тишина. Её квартира. Её диван. Её кот, который, увидев их, спрыгнул с кресла и унёсся в спальню. Они стояли посреди гостиной, и он всё ещё держал её за руку. Кровь на его лице засохла, превратившись в тёмную корку на брови, на щеке. Мантия её была на плечах — тяжёлая, тёплая, его. Она всё ещё не сняла. — Садись, — сказала она, высвобождая руку. — Я принесу аптечку. — Гермиона. Она остановилась. Обернулась. Он стоял на том же месте, глядя на неё. В глазах его не было злости. Не было насмешки. Только то, что она уже видела сегодня — и не знала, как назвать. — Извини, — сказал он. Она не ответила. Пошла за аптечкой.