Часть 14

Они молчали уже несколько минут. Гермиона стояла перед Драко, сжимая в пальцах маленькую баночку с заживляющим бальзамом. Пахло травами и чем-то горьковатым — то ли зелье, то ли напряжение, которое повисло между ними липкой паутиной, как перед грозой, когда небо становится свинцовым, а дышать — нечем. Он сидел на подлокотнике дивана. Не на диване — на подлокотнике. Как будто не хотел занимать слишком много места. Или слишком мало. Или просто не знал, как здесь находиться. В её квартире. В её пространстве. Рядом с ней. Бровь была рассечена. Неглубоко, но кровь уже запеклась, превратившись в тёмную корку на бледной коже. Гермиона нанесла бальзам на кончики пальцев и осторожно коснулась его лица. Он не отстранился. Не отодвинулся. Только смотрел — куда-то в сторону, на стену, на книжные полки, на что угодно, только не на неё. Пальцы его, лежащие на колене, были расслаблены. Слишком расслаблены. Как будто он специально заставил их не сжиматься в кулаки. Гермиона чувствовала тепло его тела. Оно шло оттуда, где её запястье почти касалось его шеи. Где её бёдра, когда она чуть наклонялась, оказывались в сантиметре от его колена. Где воздух между ними становился плотным, словно под толщей воды, и каждый вдох давался с трудом. Она старалась не думать об этом. О том, как близко его лицо. О том, как пахнет — древесный парфюм, что-то табачное и ещё, едва уловимо, самим собой. О том, как её пальцы дрожат, когда она водит ими по его скуле, размазывая прозрачную мазь. Она только сейчас поймала себя на мысли, что никогда еще не прикасалась к нему. Сосредоточиться. Только рана. Только бальзам. Только… Он не смотрел на неё. Это было самое странное. Драко Малфой, который обычно пялился на неё так, будто хотел прожечь дыру, сейчас упорно разглядывал корешки книг на полке. «Краткая история магии». «Современное зельеварение». «Магглы и их влияние на…» Она знала эту полку — она сама расставляла книги по алфавиту, когда въехала в эту квартиру три года назад. Тогда всё было просто. Тогда она знала, кто она и чего хочет. — Грейнджер. Голос низкий, чуть хриплый. Она вздрогнула — и тут же возненавидела себя за эту дрожь. — Что? — Ты слишком долго возишься. — Хочешь шрам на всю жизнь? — огрызнулась она, но вышло тихо, почти беззлобно. Он усмехнулся. Одними уголками губ — так, что она заметила бы, только если бы смотрела. А она смотрела. Всё время смотрела. На его губы, на ресницы, на тени под глазами, которые не скрывал даже магический свет лампы. На бровь — рассеченную, уже заживающую, но всё ещё красную по краям. — Шрам мне не помешает, — сказал он. — Я не фотомодель. — Скажи это своим поклонницам из «Ежедневного пророка». — Ты ревнуешь? — он повернул голову, и его взгляд — серый, тяжёлый, почти прозрачный — наконец встретился с её. Она замерла. Пальцы застыли на его виске. Бальзам уже впитался, но она продолжала держать руку у его лица — там, где кожа была тонкой, почти прозрачной, и под ней пульсировала жилка. Тепло его кожи под её подушечками, лёгкая щетина, которую она чувствовала, даже не касаясь — просто зная, что она там. Она отдёрнула руку. Отошла на шаг. Взяла баночку с бальзамом, закрыла, поставила на журнальный столик. Движения — резкие, быстрые, слишком старательные. Делала вид, что занята. Делала вид, что не чувствует, как он смотрит — этот взгляд, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Молчание вернулось. Тяжёлое, липкое. Гермиона сцепила руки за спиной, вцепилась ногтями в собственные запястья. Больно. Хорошо. Больно — значит, она здесь, она контролирует себя. Нет. Она не контролирует ничего. Слова крутились на языке с того самого момента, как она увидела кровь на его лице. С того самого момента, как Рон ушёл. С того самого момента, как она поняла, что должна открыться Малфою — сказать ему то, что носила в себе три года, то, что не говорила никому, потому что боялась. Не его. Себя. — Малфой. Он поднял голову. Взгляд настороженный, но не злой. Усталый. Под глазами — синяки, глубокие, фиолетовые, как у человека, который не спал несколько ночей. Или спал, но кошмары не давали покоя. — Я… — она запнулась, сглотнула. В горле пересохло, будто она говорила, а не молчала всё это время. — Я никогда не винила тебя. В той ночи. Он замер. Не шелохнулся, даже не моргнул. Только серые глаза — эти проклятые глаза, от которых невозможно было спрятаться — впились в её лицо, сканируя каждую морщинку, каждую тень, каждую микро-эмоцию, которую она не успела спрятать. — В брачную ночь, — уточнила она, потому что он не спросил, а ей нужно было договорить. — Ты был под Империо. Ты сопротивлялся. Я видела. Она сделала шаг ближе. Не к нему — к правде, которую носила в себе три года. Которая выросла из крошечного зерна в огромное, неподъёмное нечто, занимавшее всё пространство внутри неё. — Ты такая же жертва, как и я. Может, даже больше. Потому что тебе пришлось жить с этим… — голос дрогнул, она прокашлялась, — с этим знанием. В Азкабане. Одному. Драко смотрел на неё молча. Так долго, что она успела пожалеть о каждом сказанном слове. Успела захотеть забрать их назад, затолкать обратно в глотку, сделать вид, что ничего не было. Что она не стояла здесь, не смотрела на него, не произносила то, что он должен был знать. Он медленно выпрямился. Откинулся на спинку дивана — и только теперь она заметила, что он был напряжён всё это время. Плечи — каменные, пальцы сжались в кулаки, даже дыхание — ровное, контролируемое, как у человека, который привык не показывать слабости. — Грейнджер, — произнёс он. Тихо. Так тихо, что ей пришлось податься вперёд, чтобы услышать. — Ты сейчас серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее. — Никогда не винила? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Совсем? Ни капли? — Я винила себя. — Слова вылетали сами, без её воли, как вода из прорванной плотины. — За то, что не смогла сопротивляться. За то, что позволила… за то, что после — не смогла смотреть на тебя. Он отвернулся. Резко, как от удара. Его пальцы, сцепленные в замок, сжались так, что костяшки побелели, а кадык дёрнулся — один раз, другой, третий. Будто он сглатывал что-то острое, что застряло в горле и не давало дышать. — В школе, — продолжила она, и слова лились сами, без её воли, потому что если остановиться сейчас — она больше никогда не сможет, — я презирала не тебя. Я презирала то, что ты говорил. То, во что верил. Твои ценности. Но ненависти… ненависти не было. Никогда. Тишина. Он сидел, уставившись в пол. На свои туфли, на ворс ковра, на что угодно, только не на неё. Спина прямая, но в этой прямоте было что-то надломленное — как у человека, который привык держать удар, но каждый следующий даётся всё тяжелее. — Знаешь, Грейнджер, — голос его звучал глухо, будто из колодца, — это, наверное, самое странное, что я слышал за всю жизнь. — Почему? — Потому что я заслужил твою ненависть. Я был… — он замолчал, провёл рукой по лицу, по волосам, — я был монстром. Не только в ту ночь. Всю школу. Каждый день. — Ты был ребёнком, — сказала она. — Таким же, как я. — Не оправдывай меня. — Я не оправдываю. Я констатирую факт. Он поднял на неё глаза. В них — что-то новое. Что-то, чего она не видела раньше. Не злость, не боль, не насмешку. Растерянность. Такую глубокую, такую детскую, что у неё защемило в груди. — О чём мы сейчас говорим? — спросил он. — Зачем ты это говоришь? — Потому что ты должен знать. — Она сцепила руки перед собой, чтобы он не видел, как они дрожат. — Ты думаешь, что я вижу в тебе только Пожирателя смерти. Только того, кто сделал это со мной. Но я вижу человека. Который не выбирал свою семью. Который родился в этом дерьме и не знал, как из него выбраться. Она замолчала. Вдохнула. Выдохнула. — Ты жертва обстоятельств, Драко. Не больше и не меньше. Его имя. Она сказала его имя. Не «Малфой», не «ты», а «Драко». И это имя повисло между ними, тяжёлое, как камень, и такое же неподъёмное. Она никогда не называла его так — вслух, глядя в глаза. Только в мыслях, только ночами, когда не могла уснуть, когда его лицо стояло перед глазами, когда она ненавидела себя за то, что не может забыть. Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго. А потом его губы дрогнули в усмешке. Той самой — чёрной, горькой, в которой не было ни капли веселья. — Грейнджер, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя через силу, — ты думаешь, что раз я не хотел тогда тебя трахать — я хороший человек? Она замерла. — Что? — выдохнула она, и голос её был чужим, не своим. — В ту ночь, — уточнил он, и его серые глаза впились в её лицо, ища — что? понимание? — Не хотел. Сопротивлялся. Ты сама сказала. Империо. Я не хотел делать это с тобой. Не потому что ты — маглорожденная. Не потому что я был слишком хорош для этого. А потому что… — он замолчал, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей, — потому что я не хотел быть тем, кто делает это с кем-то против воли. Даже по приказу. Он говорил, а она слушала. И внутри неё что-то сжималось — не от его слов, а от того, как он их произносил. С такой болью, которую невозможно было подделать. С такой ненавистью к себе, которую она узнавала, потому что носила такую же. — Но ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что это делает меня хорошим человеком. — Его голос стал жёстче, холоднее, как сталь, которую куют на морозе. — Были времена, когда Тёмный Лорд приказывал мне пытать других Пожирателей за их ошибки. И я это делал. С удовольствием. Она смотрела на него. На его бровь — рассеченную, но уже заживающую. На его губы — чуть приоткрытые, с потрескавшейся кожей. На его глаза — серые, почти прозрачные, в которых не было ничего, кроме правды. — Так что, Грейнджер, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только горечь, только ненависть к себе, — не надо так смотреть на меня своими оленьими глазами. Она не отвела взгляд. Смотрела. В эти серые глаза, в которых плескалась такая глубокая, такая старая боль, что у неё самой защемило в груди. В них было всё: страх, отвращение к себе, тоска по тому, кем он никогда не был, и что-то ещё — что-то, чему она боялась дать название. — Я и не смотрю, — сказала она тихо. — Смотришь. — Он покачал головой. — Ты всегда так смотрела. Даже в школе. — Это не жалость, — возразила она. — А что? — Понимание. — Она сделала ещё один шаг — теперь между ними оставался только воздух, который, казалось, стал плотнее, тяжелее. — Ты не выбирал свою семью. Ты не выбирал метку. Ты не выбирал… ничего из того, что с тобой случилось. Ты просто выживал. Как мог. Как умел. Он молчал. Смотрел на неё, и в его взгляде не было ни насмешки, ни злости. Только что-то тяжёлое, почти неподъёмное, что она не могла прочитать. — Ты слишком хорошего обо мне мнения, — сказал он наконец. — И это твоя главная проблема. — Может быть, — согласилась она. — А может быть, ты слишком плохого о себе. Он усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Грейнджер, ты даже не представляешь, насколько я плох. — Тогда расскажи. — Она сложила руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат. — Я никуда не тороплюсь. Тишина. Он смотрел на неё, и она смотрела на него. И между ними не было ничего, кроме правды, которую они оба боялись произнести вслух. — Расскажу. Когда-нибудь. — Он поднялся медленно, нехотя. Его лицо снова стало непроницаемым: маска, за которую она так ненавидела его и за которую так цеплялась. — Но не сегодня. Она кивнула. Не двигалась с места. Он сделал шаг к камину, потом остановился. Обернулся. — Грейнджер, спокойной ночи и... спасибо, — бросил он и шагнул в зелёное пламя. Пламя взметнулось — и поглотило его фигуру. Гермиона стояла посреди гостиной, глядя на потухающие угли. Красные искры догорали, превращались в пепел, оседали на камне. Она провела рукой по лицу, по щекам, которые горели, по губам, которые он так и не поцеловал. Пазл собирался. Не с щелчком — с хрустом. Как кости, которые ломаются, когда падаешь с высоты. Она анализировала его слова, а вихрь мыслей уже кружил в ее мозгу словно рой пчел. В школе он смотрел на неё только с презрением. На втором курсе он желал ей попасться василиску. В их брачную ночь он не желал с ней разделить ложе. И даже тогда, в ресторане, когда предлагал договор, он сразу обозначил: у Гермионы будут отдельные покои. Никаких посягательств. Он ведь так сказал? Он не хотел её. Никогда. Не тогда. Не сейчас. Он не касался её — ни разу, по своей воле. А когда всё же прикоснулся, оставил синяк на её нежной коже — там, где пальцы впились в запястье, когда она сказала, что не готова расстаться с Майклом. Получается, то напряжение, жар, который разливался по телу, стоило ему оказаться рядом, тягу к нему — это всё чувствует только она одна. А он только подчиняется магической связи их брака. Не больше. Он просто терпит. Потому что вынужден. Потому что магия. Потому что она — его жена, и ничего не поделаешь. То сексуальное напряжение, от которого у неё подкашивались колени? То, как её тело плавилось, когда он стоял слишком близко? То, как она засыпала и просыпалась с мыслью о нём? Сама придумала. Сама. Платье винного оттенка — с открытой спиной, с разрезом до бедра — полетело на пол. Она стянула его через голову, отбросила в угол, даже не взглянув. Зачем был этот маскарад? Зачем пытаться быть соблазнительной для того, кто её не хочет? Кот — она не заметила, когда он вошёл — подошёл, потёрся о её плечо. Замурчал. Громко, настойчиво, будто говорил: «Всё будет хорошо. Ты справишься». Она не верила. — Какая же ты дура, — прошептала она в тишину. — Какая же ты конченная дура. Он не хотел её. Никогда. --- Воскресенье. Восемь утра. Драко открыл глаза и понял, что не спал. Всю ночь он лежал, смотрел в потолок, слушал, как в Мэноре тишина давит на уши. Трещина тянулась от люстры к карнизу — тонкая, как паутина, почти незаметная при дневном свете. Он изучил её за эти часы: каждую развилку, каждое ответвление, каждое место, где штукатурка осыпалась, открывая старую кладку. Всё, лишь бы не думать. Лишь бы не представлять. В голове — она. Её пальцы на его лице. Прохладные, чуть дрожащие. Бальзам пах травами и чем-то горьковатым — и этим запахом, кажется, пропиталась вся комната, вся ночь, вся его жизнь. Её платье. Чёртово платье. Она хоть понимала, как она в нём смотрелась? Эта голая спина — позвонки, которые он считал, пока она наклонялась над ним. Бедро, выглядывающее из неприлично большого разреза, когда она двигалась. Ткань, которая обтекала её тело, как вода, и он не мог отвести взгляд. Всё играло против Драко. Чтобы он сорвался. Чтобы накинулся на неё, на свою жену, которую (он сам себе пообещал) никогда не принудит к близости. Никогда он не будет с ней так себя вести, как в ту ночь. Никогда не позволит себе стать тем монстром, которым его считают. Но, мерлиновы яйца! Она явно проверяла его выдержку. Или нет? Он закрыл глаза — и всё равно видел. А потом — записка. Мысль пришла не постепенно. Не как осознание, которое вызревает где-то в глубине, набирает силу, пробивается сквозь слои усталости и сомнений. Нет — как удар. Как тот кулак, которым Уизли разбил ему бровь. Резко, больно, вышибая воздух из лёгких. Драко сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, быстро, как колибри в клетке. Он провёл рукой по лицу, по спутанным волосам. Щетина за ночь стала жёсткой, колючей — пальцы царапались. Записка. Вчера. На банкете. Кто-то — мужчина, невысокий, в серой мантии — поравнялся с ним, чуть качнулся, будто споткнулся. Он не дрогнул. Не повернул головы. Только пальцы сжались сами — пряча, убирая, делая вид, что ничего не произошло. Записка умерла в его кармане. Он забыл. Выкинул из головы. Потому что она была там, рядом, и всё остальное перестало существовать. Драко выругался вслух. Слово повисло в тишине спальни — грязное, хлёсткое, как пощёчина. — Блять, — сказал он. И ещё раз. И ещё. Он вскочил с кровати. Босиком — паркет холодный, скользкий, почти живой под пальцами — прошёлся по комнате. Туда-обратно. Туда-обратно. Пальцы вцепились в волосы, потянули — больно, хорошо, больно — значит, он здесь. Он думает. Он не спит. Это не кошмар, из которого можно проснуться. Брюки. Где его брюки? Он нашёл их на спинке стула — там, где бросил вчера, вернувшись в Мэнор. Мятые, в саже из камина, пахнущие дымом — и ею. Гермионой. Записка была все в том же кармане. Он вытащил её — пальцы дрожали, бумага ходила ходуном, он замер, боясь порвать, боясь, что она рассыплется в прах, как всё, к чему он прикасается. Развернул. «Мы поможем тебе избавиться от твоей грязнокровки. Твои друзья. П.С.» П.С. Пожиратели Смерти. Не «бывшие». Не «те, кто отошёл от дел». Действующие. Те, кто всё ещё верит. Те, кто всё ещё охотится. «Грязнокровка». Слово ударило под дых сильнее, чем любой кулак. Сильнее, чем тот удар в баре, от которого у него неделю ныла челюсть. Сильнее, чем её взгляд, когда она сказала: «Ты жертва обстоятельств, Драко». Слово, которое он не произносил годами. Которое выжег из своего лексикона вместе с меткой на руке. Которое теперь жгло пальцы, жгло глаза, жгло изнутри — там, где метка пульсировала в такт сердцу, напоминая: ты помечен. Ты один из них. Ты всегда будешь одним из них. А они — они вернули это слово. Как пощёчину. Как плевок в душу. Как напоминание о том, от чего он никогда не сможет отмыться. Драко сжал записку в кулаке. Бумага хрустнула — не порвалась, но была близка к этому. Он посмотрел на неё. На строчки — аккуратные, почти каллиграфические. Без ошибок, без помарок. Как будто писавший не торопился. Как будто знал, что время на его стороне. Как будто был уверен, что Драко согласится. Палочка сама оказалась в руке. Тёплая, знакомая, почти живая. Он сжал её — костяшки побелели. — Expecto Patronum, — произнёс он. Голос сел, пришлось откашляться, прочистить горло, которое сдавило невидимой рукой. Из кончика вырвался серебристый дракон. Маленький — размером с низзла, — но узнаваемый: крылья перепончатые, сложенные, пасть чуть приоткрыта, будто он собирался зарычать. Драко смотрел на него секунду. Внутри что-то дрогнуло — не боль, не страх, а что-то другое, чему он не мог дать названия. То, что появлялось только когда он думал о ней. — Поттер, — сказал он. Каждое слово давалось с трудом, будто он выталкивал их из себя через силу, сквозь стиснутые зубы. — Срочно. Мэнор. Камин открыт. Жду. Дракон метнулся к окну — серебристая вспышка, — просочился сквозь стекло и исчез. Драко остался один. Стоял посреди спальни, сжимая в пальцах записку, и смотрел на серое утро за окном. Небо было тяжёлым, низким, будто вот-вот рухнет. Где-то вдалеке каркали вороны — тоскливо, безнадёжно, как над могилой. Он не заметил, как пролетело время. Может, пять минут. Может, полчаса. Он стоял и смотрел на записку, перечитывая одни и те же строчки, пока буквы не начали расплываться. «Твоей грязнокровки». Не «Грейнджер». Не «жены». Не «Гермионы». «Грязнокровки». Камин в гостиной вспыхнул зелёным. Драко вышел из спальни — босиком, в пижамных штанах, в расстёгнутой рубашке, которая висела на нём мешком. Плевать. Ему было плевать на всё, кроме одного: Поттер пришёл. Гарри Поттер стоял посреди гостиной Мэнора. В домашней футболке — мятой, с пятном от чего-то съестного на груди. В маггловских джинсах — потёртых, с дыркой на колене. Волосы торчат в разные стороны — видно, спал на боку, не причёсывался. Очки съехали набок, одно стекло в мелких разводах. Палочка торчит из заднего кармана — беспечно, по-поттеровски, до зубовного скрежета. Они смотрели друг на друга. Секунду. Другую. Третью. Поттер выглядел так, будто его вырвали из постели посреди кошмара. Под глазами — тени, глубокие, фиолетовые. Губы сжаты в тонкую линию. Он не выспался — или не спал вообще. — Ты чего? — спросил Поттер. Голос хриплый — то ли не выспался, то ли кричал. Или и то, и другое. — Что случилось? Ты выглядишь… — Как? — Драко усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, без капли веселья. — Как будто не спал всю ночь. — Не спал, — Драко кивнул на диван. — Садись. Поттер сел. Не на диван — на подлокотник. Как будто не хотел оставаться надолго. Как будто в любую секунду был готов сорваться и бежать. Спасать. Геройствовать. Драко бросил ему записку. Пергамент пролетел по воздуху — медленно, почти нехотя, — упал Поттеру на колени. — Читай. Поттер развернул. Пробежал глазами. Лицо его менялось медленно — как будто он переваривал каждое слово, пробовал на вкус, проверял, не ядовито ли. — «Поможем тебе избавиться от твоей грязнокровки», — прочитал он вслух. Голос — ровный, но в этой ровности Драко услышал сталь. Холодную, острую, как лезвие ножа. — Когда передали? — Вчера. На банкете. — И ты только сейчас… — Я забыл, Поттер. — Драко сжал челюсть. Желваки заходили под кожей — туда-сюда, туда-сюда. — Отвлёкся. — Отвлёкся? — Поттер поднял на него глаза. Зелёные, острые. — Ей угрожают, а ты отвлёкся? — Я знаю, что я мудак. — Драко шагнул к нему, сокращая расстояние. В голосе — злость, но не на Поттера. На себя. — Не надо мне этого объяснять. Я каждый день смотрю в зеркало и вижу это. Так что давай без твоих геройских нотаций, хорошо? Поттер замолчал. Смотрел на записку. На строчки — аккуратные, почти каллиграфические. Без ошибок, без помарок. — «П.С.», — прочитал он. — Пожиратели Смерти. — Догадливый, — Драко усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, безрадостной. — Десять баллов Гриффиндору. — Малфой, — Поттер поднял на него глаза. В зелёных — усталость. Такая глубокая, что Драко на секунду стало не по себе. — Хватит. Я не враг. — Я знаю. — Тогда прекрати огрызаться и помоги мне понять. Драко выдохнул. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, стирая напряжение, которого не замечал. Потёр переносицу. Пальцы пахли ею — откуда? Он не касался её. Только брюки. Только ткань. Но запах въелся в кожу. Он сел напротив. Не на подлокотник — в кресло, как человек. Откинулся на спинку, уставился в потолок. Трещина. Он знал каждую её развилку. — Я не знаю, кто они, — сказал он. Голос звучал глухо, будто из колодца. — Не знаю, сколько их. Не знаю, что им нужно, кроме… — он кивнул на записку, — этого. — Избавиться от неё, — Поттер покачал головой. — Почему? Зачем? Она не единственная маглорождённая в Министерстве. — Она — символ. — Драко подался вперёд, опёрся локтями на колени. Голос стал тише, но жёстче. — Победительница войны. Героиня. — Возможно, — отрезал Поттер. — Но я думаю, что тут дело больше в тебе. Это молодое поколение Пожирателей… Может, они нуждаются в покровителе? Ты был ручной собачонкой Волан-де-Морта. У тебя, как ни у кого из них, был опыт в использовании непростительных заклинаний. И ты богат — сможешь обеспечивать любые их начинания. Драко посмотрел на него. Долго. Так долго, что Поттер поёжился — неуловимо, едва заметно, но Драко заметил. Он всегда замечал такие вещи. С детства. Когда каждое движение могло быть угрозой. — Блять, — тихо сказал Драко. В голосе не было злости. Только усталость. Только пустота. — Что ты предлагаешь? — Установить с ними связь. Ответить. Подыграть. — Подыграть? — Малфой усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Ты предлагаешь притвориться, что я заодно с теми, кто называет её грязнокровкой? — А у тебя есть другие идеи? Они замолчали. Других идей не было. И оба это знали. — Я поставлю пару авроров возле её дома, — сказал Поттер. — На всякий случай. — Возможно, за ней уже слежка. — Драко покачал головой. — Они не дураки. Если они написали это, значит, они уверены. У них есть план. — Тогда тем более нужна охрана. — А она? — Драко подался вперёд. Глаза сузились, голос стал тише, почти шёпотом. — Ты ей скажешь? Поттер задумался. Почесал затылок, взъерошил и без того торчащие волосы. Помолчал. — Думаешь, не надо? — Ни за что. — Драко покачал головой. — Ты же её знаешь. Она полезет сама. Будет искать их, рисковать. Она не умеет сидеть сложа руки. Она — Грейнджер. Ей нужно всё контролировать, всё знать, всё решать. Если она узнает, что ей угрожают, она… Он замолчал. Потому что понял: она первым делом придёт к нему. Будет смотреть своими оленьими глазами — огромными, карими, с золотыми крапинками — и спрашивать: «Почему ты не сказал? Мы могли бы…» А он не сможет ей отказать. Не сможет смотреть в эти глаза и врать. — Мы не можем рисковать, — закончил он. Поттер смотрел на него. В зелёных глазах — что-то новое. Не уважение — нет, до уважения было далеко. Понимание, что теперь они на одной стороне. — Ты прав, — сказал он наконец. — Мы не можем. Тишина. Они просидели так несколько минут, каждый думая о всей этой ситуации. — Малфой, — Поттер поднялся. Одёрнул футболку — бесполезно, она всё равно висела мешком. — Мы справимся. Я обещаю. — Я не верю в обещания, Поттер. — Драко тоже поднялся. — Я верю в действия. — Тогда действуй, — Поттер кивнул на записку. — Как только они снова выйдут на связь. Он уже направился к камину — три шага, четыре, — когда Драко окликнул: — Поттер. Тот обернулся. Очки снова съехали набок — он поправил их автоматически, даже не задумываясь. — Спасибо, — сказал Драко. Слова давались с трудом, будто он выталкивал их из себя через силу, сквозь стиснутые зубы. — За то, что пришёл. Поттер кивнул. Один раз. Коротко. — Она моя подруга, — сказал он. — Но ты не знал, что речь зайдёт о ней. — Не знал. Он шагнул в зелёное пламя — и исчез. Драко остался один. Стоял посреди гостиной, сжимая в пальцах записку, и смотрел на потухающие угли. В камине догорали поленья — последние красные искры, последнее тепло. «Грязнокровка». Слово жгло пальцы. Жгло глаза. Жгло изнутри — там, где метка пульсировала в такт сердцу. Он не скажет ей. Ни за что. Ни за что. Но что, если она узнает сама? Что, если заметит слежку, заметит, что он стал чаще смотреть по сторонам, что его рука каждый раз тянется к карману, где лежит записка? Что, если она спросит прямо — и он не сможет солгать? Он представил: она стоит напротив, руки на поясе, голос — твёрдый, требовательный, с этой её дурацкой уверенностью, от которой у него внутри всё переворачивается. «Малфой. Что происходит?» И он смотрит в эти глаза — огромные, карие, с золотыми крапинками, — и молчит. Потому что если откроет рот — скажет правду. А если скажет правду — она полезет. Будет искать их, рисковать, спасать мир, как она это умеет. Как она это всегда делает. И может не вернуться. Драко вернулся в комнату. Прошёл в ванную. Встал под душ — ледяная вода обожгла спину, плечи, лицо. Он стоял и смотрел, как вода стекает по кафелю, унося с собой серый цвет камеры, запах сырости и отчаяния. Он не чувствовал холода. Только страх. Липкий, тяжёлый, невыносимый. Страх, что они тронут её. Страх, что он не успеет. Страх, что она узнает — и возненавидит. Он закрыл глаза. Перед ними — её лицо. Её глаза. Её голос. Он не заслужил её. Никогда не заслуживал. Но он сделает всё, чтобы она была жива. Даже если для этого придётся стать тем монстром, которым его считают. --- Понедельник. Вторник. Среда. Дни стекали один в другой, как вода — серая, мутная, безвкусная. Гермиона перестала их считать. Утро. Камин. Зелёное пламя выплёвывает их в Атриум. Они идут — под руку, на виду у всех. Раньше её передёргивало от этих взглядов — сотни глаз, которые скользили по ним, как лезвия. Теперь — плевать. Теперь она сама смотрит сквозь всех. Сквозь него. Обед. Кабинет. Пиппин накрывает на стол. Они едят молча. Вилки звенят о тарелки — единственный звук, который заполняет тишину. Она смотрит в свою тарелку. Он — в окно. Никто не смотрит друг на друга. Иногда — слово. О работе, о погоде, о бюджете, который снова урезали. Ничего личного. Ничего, от чего внутри могло бы что-то дрогнуть. Она стала другой — и он замечает. Это бесит. Но его голова забита другими мыслями. Пожиратели смерти больше не выходили на связь. Это настораживало сильнее, чем отстраненное молчание Гермионы. Поттер приходит в Мэнор каждый вечер. Драко ходит по комнате — туда-обратно. Пальцы в волосах — тянут, рвут, больно. — Тишина, — говорит Поттер. — Авроры ничего не заметили. Ни слежки, ни писем, ни сигналов. — Слишком тихо, — Драко не узнаёт свой голос. Хриплый, сломанный. — Они что-то задумали. — Может, просто ждут. — Чего? Поттер пожимает плечами. Один раз — во вторник вечером — Поттер говорит: — Мои ребята заметили всплеск магии у её двери. Сегодня, около полудня. Драко замирает. — Кто? — Никого. К моменту, как подошли — пусто. Следов — тоже. Только остаточный фон. Кто-то стоял. Колдовал. — Удвой охрану, — голос Драко — сталь. — Уже. Поттер уходит. Драко стоит у окна — смотрит в темноту, пока за окном не начинает светлеть. Стоит и слушает, как метка пульсирует в такт сердцу. Напоминает: ты помечен. Ты один из них. Ты всегда будешь одним из них. —- Четверг. Конец рабочего дня. Гермиона сидит в кабинете. Смотрит на дверь. Ждёт уже полчаса. Он не приходит. Обычно — в половине седьмого. После тренировок, после душа, после того, как авроры разбредаются по домам. Входит — влажный, пахнущий мылом и чем-то мужским, от чего у неё внутри всё сжималось. Сжималось. Раньше. Теперь — пустота. Дура. Какая же дура. Гермиона сжимает перо. Чернила брызгают на пергамент — чёрные кляксы, как пауки, как сомнения, как эта пустота, которая с каждым днём становится всё больше. — Мисс Грейнджер? — Эмили заглядывает в кабинет. Глаза круглые, испуганные. — Вы сегодня не обедали. Вам принести что-нибудь? — Идите домой, Эмили, — голос ровный, чужой. — Уже поздно. Эмили кивает — и исчезает. Гермиона остаётся одна. Смотрит на дверь. На часы. На пустой стул напротив. Шальная мысль — как пощёчина: «А что, если не ждать? Что, если просто встать и уйти?» Она представляет. Встаёт. Идёт к камину. Берёт горсть летучего пороха. Называет свой адрес. И всё. Никаких его серых глаз, которые смотрят сквозь неё, будто её не существует. Она не встаёт. Вставать страшнее. Она берёт палочку. Выходит. --- Коридоры Министерства пустеют к вечеру. Каблуки цокают по каменному полу — раз, два, три. Каждый шаг отдаётся в висках. Лифт. Десятый этаж. Спортивный зал — огромный, с высокими потолками, которые теряются в полумраке. Пахнет потом, старым деревом и озоном — от заклинаний, которые разряжались в воздухе. Навстречу ей идут авроры. Кто-то кивает, кто-то здоровается, кто-то отводит взгляд. Она отвечает — коротко, не глядя. — Гермиона! Голос Гарри вынырнул из полумрака — и она выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. Он шёл к ней — всё в той же форме, которую, кажется, не снимал несколько дней. Мантия мятая, под глазом — свежий синяк, волосы торчат в разные стороны. Но улыбается — тепло, по-дружески, так, что внутри что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. Остановился в шаге. Не ближе. — Ты чего здесь? — спросил он. В голосе — усталость, но не та, от которой хочется спать. Другая. Та, от которой хочется выть. — Всё в порядке? «Всё в порядке». Слова сами сложились в голове — готовые, отрепетированные, как на совещании, когда нужно сказать «да, мы справимся», а внутри — пустота. Она открыла рот. И ничего не сказала. Потому что Гарри смотрел на неё странно. Внимательно. Слишком внимательно. Будто сканировал — каждую морщинку, каждую тень под глазами, каждую трещинку в её броне, которую она так старательно выстраивала эти дни. — Гермиона, — позвал он. Тише. — Что случилось? — Ничего, — ответила она. Голос — ровный, чужой. — Всё хорошо. — Гермиона… — Я не… — Ты кусаешь губы, когда пытаешься что-то скрыть, — перебил он. Без злости, без осуждения. Просто — констатация. Она прикусила губу — и тут же поняла, что попалась. Гарри усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Не хочешь говорить — не говори, — сказал он. — Но не ври хотя бы мне. Тишина. — Я жду Малфоя, — сказала она наконец, переводя разговор на другую тему. — Где он? Гарри кивнул вглубь коридора — туда, где темнела дверь с табличкой «Раздевалка. Посторонним вход воспрещён». — Там. В душевых. Она смотрела на дверь. Слушала, как за ней плещется вода. — Тренировка затянулась, — Гарри потёр синяк под глазом. — Доусон решил показать характер, пришлось успокаивать. Малфой остался помочь убрать инвентарь. Скоро выйдет. — Хорошо, — кивнула она. Пауза. Гарри переступил с ноги на ногу. Посмотрел на неё — и отвёл взгляд. Потом снова вернул. — Джинни приглашает тебя на ужин в пятницу, — сказал он. Осторожно. Будто боялся, что она откажется. — Придёшь? Давно не виделись. Она по тебе… — он запнулся, подбирая слово, — скучает. — Приду, — ответила она. И удивилась тому, что это правда. — Вот и отлично, — он выдохнул так, будто держал воздух в лёгких всё это время. Секунда. Другая. — Гермиона, — сказал он. И замолчал. Потом покачал головой. — Ладно. Не сейчас. Он шагнул к ней — и обнял. Крепко, по-братски, так, что она почувствовала тепло его тела, запах дыма и трав, и что-то ещё — домашнее, уютное, от чего защипало в глазах. — Держись, — прошептал он ей в макушку. — Всё наладится. Она не ответила. Только прижалась на секунду — и отстранилась. Гарри кивнул. И пошёл к лифту. Она не волновалась. Странное, почти чужое ощущение — пустота там, где раньше сердце колотилось бы где-то в горле, ладони потели, дыхание сбивалось, стоило только подумать о том, что он рядом, что он смотрит, что он может коснуться. Сейчас — тишина. Как в камере, как в склепе, как в ней самой, после того как пазл сложился и все кусочки встали на свои места. Там — Драко Малфой. Голый. Мокрый. Вода стекает по его телу. И что? Он не хочет её. Сказал сам. «Никогда не хотел». Не в брачную ночь, не в школе, не сейчас — никогда. Слово, которое она носила в себе несколько дней, прокручивала на языке, примеряла к каждой их встрече, к каждому его взгляду, к каждому обеду, который они провели в тишине её кабинета. Она знает это. Знает — и заставляет себя верить. Потому что если не верить — можно задохнуться. Потому что если представить, что он всё-таки желает ее, а она придумала этот дурацкий пазл, эту дурацкую боль, эту дурацкую пустоту — тогда придётся признать, что она дура. Конченная дура, которая сама себе вынесла приговор и теперь ждёт исполнения. Гермиона толкнула дверь. Раздевалка встретила её запахом мыла, пота и влажности — тяжёлой, осевшей на стенах, на потолке, на коже. Душно. Так душно, что кружится голова, и она на секунду закрывает глаза, чтобы мир перестал качаться. Скамейки — деревянные, поцарапанные. Чьи-то ножи оставили на них следы, чьи-то палочки, чьи-то отчаяния. Шкафчики — железные, серые, с замочками. На некоторых таблички с фамилиями, на некоторых — пусто. На полу — лужицы воды, чьи-то забытые полотенца, мокрая форма, брошенная как попало, будто те, кто её носил, торопились уйти. Уйти туда, где тепло, где дом, где можно не думать о том, что завтра снова надевать эту форму и снова выходить на линию. Она сняла мантию — бросила на лавку. Осталась в чёрном платье. Простой крой, никаких вырезов, никаких разрезов. Чуть выше колена. Скромно. Безопасно. Ничего такого, на что он мог бы смотреть. Ничего, что могло бы выдать её. Из душевых доносится шум воды. Тяжёлый, ровный, монотонный — как дождь за окном в ту ночь, когда она поняла, что не ненавидит его. Как дождь в день, когда она подала документы на развод. Как дождь, который идёт уже третий день в её голове, смывая всё, что было раньше, оставляя только пустоту. Он там. Моется. И ей не должно быть до этого дела. Гермиона села на скамейку — ту, что ближе к выходу. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — в стену, в шкафчики, в собственные пальцы, которые перестали дрожать. Она ждёт. Тишина. Только вода шумит за стеной. И её дыхание — ровное, спокойное, как у спящей. Как у мёртвой. Она не волнуется. Она ничего не чувствует. Она — пустая. И тут — образ. Не позвала — пришёл сам. Вынырнул откуда-то из глубины, из того места, которое она заколотила досками, запечатала заклинаниями, засыпала землёй. Но он пролез. Как всегда пролезает. Как вода сквозь трещины в стене, как свет сквозь щели в ставнях, как его запах — древесный, с нотками табака — въелся в её подушки, в её одежду, в её кожу, и она не может отмыться, не может забыть, не может перестать чувствовать. Вода стекает по его спине. По лопаткам, по позвонкам — каждый можно пересчитать, если провести пальцем, медленно, от шеи до поясницы. Вода сбегает вниз, к ягодицам, к бёдрам. Он поворачивается — и вода течёт по груди, по животу, ниже. Туда, где… — Прекрати, — шепчет она. Губы сухие, язык как наждак. В горле — колючий ком, который не проглотить, не вытолкнуть, не задавить. Не думать. Не представлять. Он не хочет её. У него просто тело такое — красивое, идеальное, вылепленное тренировками и молодостью. И что? Мало ли красивых тел в мире? Она не должна смотреть. Не имеет права хотеть. Не имеет права представлять, как его руки сжимают её талию, как его губы — там, где вода стекает по его животу, — касаются её кожи. Она закрывает глаза. Сжимает кулаки — ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Больно. Хорошо. Больно — значит, она здесь. Она не там. Не с ним. Не под душем. Не мокрая, не голая, не прижатая к кафельной стене, пока вода стекает по их спинам, пока его язык… — Прекрати, — уже громче. Голос срывается — тихо, но в тишине раздевалки звучит как крик. Как мольба. Как то, что она не может сказать ему в лицо. Никто не отвечает. Только вода шумит. И сердце — тук-тук-тук — считает секунды до того, как он выйдет. Шум воды стихает. Сначала — медленно, будто вода не хочет отпускать его, будто она тоже хочет остаться с ним, обтекать его плечи, стекать по его груди, ласкать его кожу. Потом — резко, с последним всплеском, с последним стоном труб, с тишиной, которая наваливается на плечи, как мокрая простыня. Тишина. Гермиона смотрит на дверь душевой. Деревянная, обшарпанная, с ручкой, которую крутили тысячи рук — тысячи авроров, которые приходили сюда после тренировок, усталые, потные, живые. Из-под двери струится пар — влажный, тяжёлый, пахнущий мылом и им. Тем, кто за этой дверью. Шаги. Мокрые ступени по кафелю — шлёп-шлёп-шлёп. Медленные, усталые, как у человека, который не спал несколько ночей. Или спал, но кошмары не давали покоя. Дверь открывается. Он выходит. Гермиона забывает, как дышать. Полотенце — неприлично низко на бёдрах, держится на одном узле. Одно движение — и упадёт. Волосы мокрые — тёмные у корней, светлые на концах, прилипли ко лбу, к вискам, к шее. Вода стекает по груди — по мышцам, которых она не ожидала увидеть. Она знала, что он тренируется. Но не знала, что так. Не знала, что под этой вечно идеальной рубашкой, под этой вечно идеальной мантией скрывается рельеф, который хочется трогать. Языком. Зубами. Всей собой. По животу — плоскому, с едва заметными кубиками, с дорожкой волос, которая уходит ниже, под полотенце, в ту самую запретную зону, куда она не имеет права смотреть. По бёдрам — узким, сильным, с выступающими мышцами, которые напрягаются, когда он делает шаг, и расслабляются, когда замирает. Она знала, что он красив. Знала — но не была готова. Не была готова к тому, что красота может быть такой — острой, режущей, почти болезненной. Древнегреческие боги — Аполлон, Гермес, кто-то из них, с идеальными пропорциями, с кожей, которая светится в полумраке. Драко был красивее. Потому что настоящий. Потому что здесь. Потому что вода стекает по его ключицам, и он не знает, что она смотрит. Она смотрит. Не может отвести взгляд. С лица — на плечи, с плеч — на грудь, с груди — на живот, с живота — ниже, туда, где полотенце держится на одном узле. Один узел. Одно движение — и она увидит всё. Увидит, какой он там. Увидит, хочет ли он на самом деле. Она хочет увидеть. Боится увидеть. Потому что если увидит — уже не сможет притворяться. Не сможет делать вид, что ей всё равно, что она не чувствует, что она не хочет. Если увидит — придётся признать, что она не дура. Что пазл сложился неправильно. Что все эти дни она мучила себя зачем-то, зачем-то, зачем-то… Он поднимает голову. Серые глаза — расширенные, удивлённые, как у человека, который не ожидал увидеть здесь никого, а увидел её. Брови чуть сдвинуты, рот приоткрыт, как будто хотел что-то сказать, но забыл. Как будто она стёрла ему память одним своим присутствием. — Грейнджер? — голос хриплый, низкий, с этой его вечной хрипотцой, от которой у неё внутри всё переворачивается, даже сейчас, даже когда она уже всё решила, даже когда знает, что он её не хочет. Не договорил. Потому что она смотрит. Смотрит — и не прячет взгляд. Не краснеет, не отворачивается, не делает вид, что случайно оказалась здесь. Смотрит. Да, она не может оторваться. Да, она хочет его. Даже если он не хочет её. Даже если это магия. Даже если это никогда не повторится. Он усмехается. Та самая усмешка — кривая, хищная, от которой в школе разбегались первокурсники. Но сейчас в ней нет злости. Только что-то другое — тёмное, тягучее, голодное. То, от чего у неё подкашиваются колени, даже когда она уже всё решила. — Пялишься, Грейнджер? Голос — издевательский. Но внутри что-то дрогнуло. Сорвалось. Он шагнул к ней — и она не отступила. Ноги приросли к полу, язык присох к нёбу, сердце — тук-тук-тук — считает не секунды, а сантиметры между ними. — Я ждала тебя в раздевалке, — говорит она. Голос — ровный, чужой, не её. Как у женщины, которая стоит на краю и смотрит вниз, но не прыгает. — Не в душе. — Ах, вот оно что. — Он наклоняет голову, и вода с волос срывается каплями, падает на пол, на его плечи, на её туфли. Взгляд скользит по её лицу — по губам, по шее, по ключицам. — Решила подождать здесь. В душной раздевалке. В этом платье. Он выделяет последнее слово. «Платье». Будто это что-то значит. Будто он помнит то платье — вишнёвое, с открытой спиной, с разрезом до бедра. Будто оно ему снилось. Будто он хотел снять его с неё так же сильно, как она хотела, чтобы он это сделал. — Я не пялилась, — говорит она. Слишком быстро, слишком резко, слишком громко для тишины раздевалки. — Конечно. — Он усмехается шире, но глаза остаются тёмными, тяжёлыми, почти чёрными. — Ты просто смотрела. С открытым ртом. Она чувствует, как кровь приливает к щекам. Краснеет — и ненавидит себя за это. Ненавидит его за то, что он видит. Ненавидит этот дурацкий диалог, в котором он всегда побеждает, в котором она всегда проигрывает, потому что не может спрятать то, что чувствует. — Я не… — Ты покраснела, — перебивает он. Голос становится тише, почти шёпотом, почти лаской. — Даже шея красная. Она подносит руку к шее — и тут же отдёргивает. Потому что это признание. Потому что он прав. Потому что она сидит здесь, в душной раздевалке, в чёрном платье, и краснеет, как школьница, которая увидела голого мальчика впервые в жизни. Как девчонка, которая не знает, что делать с этим жаром, который разливается по телу, стоит ему оказаться рядом. Она встаёт. Резко — как ошпаренная, как будто скамейка раскалилась докрасна, как будто пол под ногами превратился в угли. Платье дёргается — оголяет колени, бедра, выше. Она одёргивает подол — поздно. Он видел. — Мне нужно идти, — говорит она. Голос дрожит — она ненавидит себя за эту дрожь, за эту слабость, за то, что не может просто уйти, не может просто развернуться и сделать шаг. — Я подожду тебя… Она делает шаг к выходу. Он преграждает путь рукой. Не прикасается — просто ставит ладонь на шкафчик рядом с её головой. Шкафчик звякает — металлический звук, резкий, как выстрел в тишине. Его рука — рядом с её ухом, его пальцы — длинные, бледные, с выступающими венами, с кольцами, которые поблёскивают в тусклом свете. Она смотрит на них — и вспоминает, как эти пальцы гладили её лицо. Как эти пальцы держали её за талию. Как эти пальцы… — Блять, Грейнджер, — говорит он. Голос — низкий, почти рычащий, почти срывающийся. — Что происходит в твоём мозгу? Уже который день ты смотришь на меня как на пустое место. Что я сделал? Она смотрит на него. На его руку — на шкафчике, на его ключицы — вода ещё не высохла, блестит в свете ламп, на его глаза — серые, почти прозрачные, с крапинками стали, которые сейчас кажутся чёрными, потому что зрачки расширились, затопили радужку, превратились в тоннели, в которые она падает. — Ты ничего не сделал, — говорит она. Голос — ровный, слишком ровный, как у человека, который говорит правду, но хочет, чтобы это было ложью. — Всё дело во мне. — В тебе? — он усмехается, но усмешка выходит кривой, почти болезненной. — И что же в тебе? Она смотрела на него в упор и кажется даже не дышала, а потом: — Я поняла. — Слова вылетают сами, без её воли, как вода из прорванной плотины, как кровь из раны, которую она пыталась зашить, но нитки порвались. — Ты меня всегда презирал. В школе, в брачную ночь, в Азкабане. Всегда. Так зачем же ты сейчас ведёшь себя, будто я тебе интересна? Я сыграю свою роль на публике, не волнуйся! А наедине можешь не притворяться, можешь вести себя как обычно… Она не договорила. Потому что он смотрит на неё — и в его глазах что-то меняется. Не гнев, не насмешка, не злость. Что-то другое — то, чему она боится дать название, потому что если назовёт, если признает, если поверит — всё, что она выстроила за эти дни, рухнет. Все её выводы, вся её боль, вся её пустота окажутся просто игрой воображения. И она останется ни с чем. — Грейнджер, — перебивает он. — Я не договорила. — Она выставляет руку вперёд, останавливая его, не давая сказать то, что может разрушить её хрупкий мир. — И вот эти все твои взгляды, слова… Я знаю, что тебя не привлекаю, знаю, что ты рядом только из-за магии. Не надо притвор… — Гре-е-е-ейнджер, — голос странный. Не злой, не насмешливый. Тёплый. Такой тёплый, что у неё перехватывает дыхание. — Ты иногда бываешь такой тупицей. Она замирает. Потому что в его голосе нет сарказма. Совсем. Ни капли. Только что-то мягкое, почти нежное, то, что она слышала от него только раз — в ресторане, когда он смотрел на неё и говорил: «Я не проверял тебя. Я ждал, что ты сама захочешь сказать». — Что? — выдыхает она. Он не отвечает. Просто смотрит — и его глаза темнеют. Прямо на глазах. Серый становится графитовым, графитовый — чёрным. Зрачки расширяются, затопляют радужку, превращаются в тоннели, в которые она падает — без страховки, без надежды выбраться, без желания выбираться. На лице — ухмылка. Та самая — хищная, опасная, от которой у неё подкашиваются колени. Но сейчас в этой ухмылке нет издевки. Только желание. Чистое, голодное, нестерпимое. То, которое он прятал за маской, за насмешками, за холодными взглядами. То, которое она боялась увидеть, потому что если увидит — не сможет притворяться, что не хочет в ответ. Он берёт её руку. Не спрашивает, не смотрит, не даёт времени испугаться. Просто берёт — и кладёт себе на пах. Твёрдый. Горячий. Пульсирует. Она чувствует его через полотенце — плотную ткань, которая не скрывает ничего. Чувствует, какой он твёрдый, какой горячий, как пульсирует в такт сердцу — тук-тук-тук — под её ладонью. Чувствует, и мир останавливается. Гермиона дёргается — инстинктивно, от шока, от того, что мозг не успел обработать сигнал. Хочет убрать руку — но он не даёт. Пальцы сжимаются на её запястье — не больно, но крепко, намертво. Как тогда, в её кабинете, когда она сказала, что не готова расстаться с Майклом, и он оставил синяк на её коже. Только сейчас нет боли. Только жар. — Какие тебе нужны ещё доказательства, — голос — низкий, почти шёпот, почти рык, — что я тебя хочу? Она смотрит на него. На его глаза — чёрные, бездонные, в которых она видит своё отражение. На его губы — чуть приоткрытые, влажные, с потрескавшейся кожей. На его кадык — дёрнулся, когда он сглотнул, и это движение отдаётся где-то в ней, внизу живота, там, где всё горит и пульсирует в такт его сердцу. А вдруг это не его желание? Вдруг это магия брака заставляет его тело реагировать? Вдруг он сам не хочет, но магия — она древняя, тёмная, она не спрашивает разрешения. Она просто берёт. Как тогда, в Мэноре. Как всегда. — Я… — начала она. Голос сел, превратился в хрип. — Что? — он наклонился ближе, и она чувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее мятой и чем-то ещё, тем, что было только его. — Думаешь, я заставляю себя? Думаешь, я могу заставить себя стоять вот так? — он двинул бёдрами — и его член упёрся в её ладонь сильнее, твёрже, горячее. — Думаешь, это можно подделать? Она не знала. Она ничего не знала. Она была уверена в своём пазле — в каждом кусочке, в каждой детали, в каждом выводе. А теперь этот пазл трещал по швам, рассыпался, и она не понимала, где правда, а где её собственный страх, который она принимала за истину. — Ты… — она сглотнула, — ты говорил, что не хотел меня. В ту ночь. В школе. Всегда. — Я говорил, что не хотел причинять тебе боль, — сказал он. Голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Я не говорил, что не хотел тебя. — Но ты… — Я был там, Грейнджер. И ты была. А еще Беллатриса и Волан-де-Морт. Неужели ты думаешь, что у нормального мужчины бы встал в той ситуации? А сейчас... - он немного задумался, словно подбирая слова, чтобы Гермиона не убежала. - А сейчас разве ты не понимаешь, что это я в твоей власти? Ее глаза, казалось бы это уже невозможно, стали еще шире и больше. От его слов, от его признания. Она не может дышать. Не может думать. Не может ничего, кроме как чувствовать его под своей ладонью. Горячий. Твёрдый. Живой. Хочет её. Хочет — и не скрывает больше, не прячет, не притворяется. Просто стоит здесь, голый, мокрый, уязвимый, и ждёт, что она скажет. Что она сделает. Он наклоняется. Медленно — так медленно, чтобы она успела отвести взгляд, оттолкнуть, сказать «нет». Она не делает ничего. Стоит — пригвождённая к месту его взглядом, его дыханием, его рукой, которая всё ещё сжимает её запястье. Стоит и ждёт. Он целует её. Сразу — глубоко, жадно, проникая языком. Без робости, без сомнений, без той осторожности, с которой он касался её раньше. Как будто боялся, что она передумает. Как будто ждал этого всю жизнь. Как будто не мог больше ждать ни секунды. Его язык — у неё во рту. Горячий, влажный, настойчивый. Он обводит её губы — верхнюю, нижнюю, — втягивает в рот, покусывает. Она отвечает — так же жадно, так же отчаянно, потому что больше не может притворяться, что не хочет, что не ждала, что не снилось ей каждую ночь, как он целует её. Её руки — сами — поднимаются к его шее. Пальцы зарываются в мокрые волосы — жёсткие, холодные, пахнущие мылом и им, — и он застонал. Прямо ей в рот, низко, гортанно, как зверь, которого слишком долго держали в клетке. И прижал её к шкафчикам. Спиной. Железо звякнуло — холодное, даже через ткань платья, но она не чувствует холода. Только его. Он был везде. Его язык — в её рту, его рука — на её талии, прижимает, сминает ткань, его бёдра — прижаты к её, и она чувствует его член через полотенце, которое сползает всё ниже, держится на одном узле, на одном дыхании. Она застонала — и он проглотил этот стон, зарычал в ответ, прикусил её нижнюю губу. До крови? Не больно. Только острее, только больше, только глубже. — Тише, — прошептал он ей в рот. — Услышат. Она не могла быть тише. Не могла думать о том, кто может войти. Не могла ни о чём, кроме его рук, его губ, его тела, прижатого к ней. Её пальцы в его волосах, её ноги — чуть раздвинуты, чтобы он был ближе, чтобы чувствовать его там, где всё горит и пульсирует. Его рука скользнула по её спине — вниз, к ягодицам. Сжал больно — оставит синяки. И она хочет этих синяков. Хочет чувствовать его на своей коже, когда он уйдёт, хочет помнить, что это было, что это правда, что он хочет её. Он стянул платье с её ключиц — ткань поползла вниз, оголяя плечи, грудь. Поцеловал шею — там, где билась жилка, где пульс отбивал бешеный ритм. Провёл языком по ключице — и она выгнулась, вцепилась ногтями в его спину, оставляя следы. — Драко, — выдохнула она. Его имя — как молитва, как заклинание, как то единственное слово, которое имеет значение. — М-м-м? — он не отрывался от её шеи. Целовал, покусывал, облизывал — как будто хотел попробовать на вкус каждый сантиметр, как будто она была единственной едой, которая могла утолить его голод. Его язык спускался ниже — к груди, к соску, который торчал через тонкую ткань. — Кто-нибудь может… — Зайти? — он поднял голову. Глаза — чёрные, блестящие, с каким-то диким огнём. Ухмылка — широкая, хищная, от которой у неё всё внутри сжимается и разжимается одновременно. — Значит, надо поторопиться. Он притянул её ближе — за талию, за волосы, за саму душу. Его член упёрся в её промежность — через ткань полотенца, через платье, которое висело на локтях, оголяя грудь, плечи, живот. Она чувствовала его — горячий, твёрдый, пульсирующий. Чувствовала, как он упирается туда, где всё мокро, где всё ждёт, где всё открыто для него. Она двинулась бёдрами навстречу — сама, не думая. Потому что тело знает, чего хочет, даже когда мозг молчит. Потому что она устала притворяться. Потому что если это сон — пусть он никогда не кончается. Он зарычал — и впился в её губы снова. Они целовались долго. Мучительно. Языки сплетались, разжимались, сплетались снова. Он облизывал её губы — верхнюю, нижнюю, — втягивал в рот, покусывал. Она отвечала — так же жадно, так же отчаянно. Их дыхание смешалось — горячее, влажное, сбивчивое. Его руки на её талии, на её спине, на её ягодицах. Её руки в его волосах, на его плечах, на его груди — там, где вода ещё не высохла, где кожа горячая, где сердце бьётся так же сильно, как её. А потом он опустился на колени. Она не успела испугаться. Не успела спросить, что он делает. Не успела сказать, что они в раздевалке, что кто-то может войти, что это безумие. Он уже задрал подол платья — выше, выше, — и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра. Кожа горела под его прикосновениями — там, где он провёл, оставался огненный след, который не остынет никогда. — Драко… — Тсс, — он поднял на неё глаза. Серые — почти чёрные, расширенные, с каким-то затравленным выражением. Будто он сам не верил, что это происходит. Будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Будто она была сном, который нельзя спугнуть. — Доверься мне. Она кивнула. Не могла говорить. Горло сдавило — то ли спазмом, то ли желанием кричать. Он снял с неё ничем не примечательные черные трусики. Медленно — стянул вниз по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Она помогла — приподняла ногу, потом вторую. Ткань упала на пол — и он отбросил её в сторону, даже не взглянул. Будто единственное, что имело значение — это она. Голая. Мокрая. Готовая. Он закинул её ногу себе на плечо. Её бедро — на его плече, её пятка — между его лопаток. Она чувствовала его спину — горячую, мокрую после душа. Чувствовала, как напряжены его мышцы, как он дрожит — едва заметно, но она чувствовала, потому что её тело знает его тело, даже когда мозг отказывается верить. — Смотри на меня, — сказал он. Она смотрела. Он наклонился — и провёл языком по её промежности. Она вскрикнула — и зажала рот рукой. Поздно. Звук уже вырвался — громкий, срывающийся, полный такого удовольствия, которого она не испытывала никогда. Или забыла, как оно бывает. Или с ним — только с ним — это было по-другому. Более остро. Более глубоко. Более правильно. Он лизал. Водил языком по клитору — вверх-вниз, вверх-вниз, сначала медленно, дразняще, как будто пробовал на вкус, как будто запоминал. Потом быстрее, настойчивее, когда она начала двигаться бёдрами навстречу. Пальцами раздвинул её — шире, чтобы удобнее было. Чтобы глубже. Чтобы она чувствовала каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох. Он вставил в нее палец, потом еще один и стал двигать ими в такт языку — размеренно, глубоко, как будто хотел растянуть её, подготовить к тому, что будет дальше. Пальцы сгибались внутри, находили то самое место, от которого у неё темнело в глазах, и давили на него каждый раз, когда язык касался клитора. Вверх-вниз, вверх-вниз — и она уже не понимала, где его рот, где его руки, где кончается она и начинается он. Пальцы двигались быстрее, шире раздвигали её, и она чувствовала, как тело открывается ему — каждый миллиметр, каждый нерв, каждый стон, который она не успевала зажимать. Она чувствовала его язык — горячий, влажный, живой. Чувствовала, как он обводил круги вокруг клитора, как втягивал его в рот, как посасывал — и от этого у неё ноги подкашивались, мир сужался до его губ, его рук, его дыхания. Иногда он останавливался — и дул. Холодный воздух на разгорячённую кожу — и она вздрагивала, выгибалась, вцеплялась в его волосы, в его плечи, в его спину — куда угодно, лишь бы не упасть. — Драко, — стонала она. — Драко, пожалуйста… Он не ускорялся. Не останавливался. Растягивал удовольствие — как конфету, которую не хочется доедать, как последний луч солнца перед закатом, как этот момент, который она будет помнить всю жизнь. Пальцами раздвинул её влажные складки — и язык проник внутрь. Она закричала — и снова зажала рот. Поздно. Он уже слышал. Он уже знал. Он застонал — низко, гортанно — и вибрация от его голоса передалась ей, ударила в клитор, в живот, в грудь. Везде. Она чувствовала его везде. В каждой клетке. В каждой мысли. В каждой частице себя. Она кончила. Резко — как обрыв, как падение с высоты, когда не знаешь, куда приземлишься, но уже не боишься. Сильно — так, что ноги подкосились, и только его рука на её бедре удержала её от падения. Выгибаясь дугой, впиваясь ногтями в его волосы, в его плечи, в его спину — куда угодно, лишь бы не упасть. Лишь бы не потерять это ощущение. Он поднялся. Медленно — облизнул губы, глядя на неё. Его глаза — чёрные, блестящие, с каким-то торжеством. И с чем-то ещё — нежным, почти испуганным, как у человека, который только что открыл что-то очень важное и не знает, что с этим делать. Он поцеловал её. Она почувствовала свой вкус на его языке — солёный, терпкий, женский. И это было так интимно, так неправильно, так грязно — и так правильно, что у неё закружилась голова. Что она захотела большего. Что она захотела всего. — Я хочу тебя, — прошептал он ей в губы. Голос — срывающийся, хриплый, почти молящий. — Хочу. Поняла? Она кивнула. Не могла говорить. Не могла дышать. Не могла ничего, кроме как чувствовать его — всего, целиком, без остатка. Он поцеловал её снова — глубоко, жадно, вжимая в шкафчики. Его член — твёрдый, пульсирующий, влажный от смазки — упирался ей в живот. Она чувствовала его — такой близкий, такой нужный, такой… её. Она хотела опустить руку. Хотела обхватить его, направить внутрь, туда, где всё горело и пульсировало в такт его сердцу. Хотела почувствовать, как он заполнит её, как войдёт, как… Но тут — голос. Снаружи. За дверью. — Здесь есть кто? Они замерли. Драко — с её губ на полуслове. Она — с рукой на его затылке, с пальцами, зарывшимися в его мокрые волосы. Дыхание — сбитое, громкое, как после бега. Сердце — колотится где-то в горле, как колибри в клетке. — Малфой? — снова голос. Ближе. — Ты здесь? Драко выругался — беззвучно, одними губами. Его лицо исказилось — от ярости, от бессилия, от того, что всё испортили. Что не дали ему довести до конца то, что он начал. Что не дали им. Он отстранился — быстро, но не резко. Поправил полотенце — которое чудом держалось всё это время, которое она хотела сорвать, прижать его к себе, почувствовать его внутри. Но не сейчас. — Я сейчас, — крикнул он в сторону двери. Голос — ровный, спокойный, как ни в чём не бывало. Как будто он не стоял на коленях минуту назад. Как будто не лизал её. Как будто не хотел её так, что дрожал. — Иди без меня. Шаги удалились. Скрипнула дальняя дверь. Тишина. Драко повернулся к ней. В глазах — чёртики. И что-то ещё — тёплое, почти нежное. Он провёл пальцами по её щеке — убрал выбившуюся прядь, прилипшую к виску. Прикосновение — лёгкое, почти невесомое. Но она чувствовала его кожей, каждой клеткой, каждой частицей себя. Чувствовала, как он дрожит. Как она дрожит. — Продолжим дома? — шепнул он. Она не ответила. Только смотрела — на его губы, на его глаза, на его руки, которые всё ещё держали её за талию, за плечи, за душу. И кивнула.