Часть 16

Проснулась она не от звука, а от отсутствия движения, от того, что ее тело вдруг оказалось заперто в чьих-то руках, и эти руки не отпускали. Тяжесть на боку, на животе, на бёдрах была тёплой, живой, мужской, и эта тяжесть дышала ей в затылок с такой размеренной глубиной, с такой спокойной уверенностью, будто принадлежала этому месту — этой постели, этой комнате, её телу — испокон веков. Рука Драко обвивала её талию, пальцы упирались в живот — длинные, бледные, с выступающими венами, которые она могла бы нарисовать по памяти, даже не глядя. Они чуть сжимались даже во сне — ритмично, как пульс, как дыхание, как что-то древнее и глубинное, что не подчинялось контролю разума. Даже прижимая её к себе так, что между ними не оставалось ни воздуха, ни сомнений, ни зазора для бегства. Его нога — между её ног, тяжёлая, горячая, переплетённая с её так, что она не могла понять, где кончается её тело и начинается его. Дыхание — в её волосы, ровное, глубокое, такое спокойное, каким он не был никогда наяву — ни в школьных коридорах, ни на суде, ни в минуты их самых откровенных разговоров, когда его лицо оставалось непроницаемой маской, а руки — сжатыми в кулаки. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент, её мысли текли медленно, вязко, как смола, которой запечатывают старые письма — те, что не предназначены для чужих глаз. Три года назад она стояла на коленях на холодном мраморном полу Малфой-мэнора, и её тело ещё помнило боль от Круциатуса, а душа — тот звук, с которым рвётся ткань, когда её сдирают с тела чужие, безразличные руки. Тогда мир рушился не вокруг неё — внутри неё. Тогда она поклялась себе, что никогда не будет смотреть на Драко Малфоя иначе, чем на палача, пусть и невольного, пусть и такого же запертого в клетке, как она сама. Но время — странный алхимик. Оно переплавляет ненависть в усталость, усталость — в принятие, принятие — в нечто такое, что она боялась называть даже в мыслях, потому что слова имеют вес, а она ещё не была готова взвалить на себя эту тяжесть. Она чувствовала его сердце — через свою спину, через ткань пижамной майки, через рёбра, которые, казалось, расступились, чтобы впустить этот ритм в её собственную грудную клетку. Тук-тук-тук. Ровно, спокойно, как у человека, который не ждёт удара. И её сердце, наученное годами войны и потерь, постепенно сдавалось, выравнивалось в такт, переставало быть чужим. Даже после того, что случилось в Мэноре. Даже после того, как она три года строила новую жизнь — с Майклом, с работой, с иллюзией, что можно забыть, если достаточно сильно стараться. Всё привело к этому моменту. К этому утру. К этой постели. К этому мужчине. Она не знала, что будет дальше. Не знала, справятся ли они с угрозой Пожирателей, которые уже дважды оставляли записки и не собирались останавливаться. Не знала, сможет ли прошлое — её прошлое, его прошлое, их общая ночь в Мэноре — перестать быть стеной между ними. Не знала, выдержит ли она, когда газеты снова начнут писать, когда коллеги будут отводить взгляды, когда Джинни — самая верная из подруг — посмотрит на неё с вопросом, на который у неё нет ответа. Но сейчас, в этой секунде, пока рассветный свет пробивался сквозь щель в шторе и золотил его волосы, превращая пепельный блонд в почти живое серебро, она знала одно: он здесь. Он не ушёл. Он остался. И это было важнее всех страхов. Важнее репутации, важнее одобрения общества, важнее тех внутренних голосов, которые шептали ей, что она делает ошибку, что нельзя доверять тому, кто однажды уже был частью её кошмара. Она почувствовала, как его рука чуть сжалась на её животе — даже во сне он искал её, проверял, не исчезла ли, не растворилась ли в утреннем свете, как ночной кошмар, который не должен был пережить рассвет. Его большой палец провёл по её коже — бессознательное движение, нежное, почти молящее. Она улыбнулась — в темноте, сама себе. — Драко, — прошептала она. Не чтобы разбудить — чтобы произнести его имя вслух, ощутить его на языке, в горле, в воздухе, который она выдыхала. Чтобы убедиться, что это не сон — не очередная иллюзия, которую подкидывает уставший мозг перед рассветом, когда границы между реальностью и желанием стираются. Он не проснулся. Только вздохнул глубже — так, что его грудь прижалась к её спине, и она почувствовала, как его сердце на секунду сбилось с ритма, а потом снова выровнялось. И притянул её ближе — уже не рукой, а всем телом, как будто даже во сне знал, что расстояние между ними — это враг, которого нужно уничтожать каждую секунду. Она чувствовала его тело — твёрдое, горячее, прижатое к её спине с той интимной бесцеремонностью, которая доступна только тем, кто спит вместе не первую ночь. Чувствовала, как его член упирается в неё — даже во сне, даже без сознательного желания, его тело знало, чего хочет. И она знала. Гермиона открыла глаза. Она чувствовала его сердце — ровное, спокойное — через свою спину, через ткань пижамной майки, через кожу. Чувствовала его тепло, которое пропитало её всю, как будто он был не рядом, а внутри. Чувствовала его дыхание — и то, как оно менялось, когда он начинал просыпаться. И ещё кое-что. Он был твёрдым. Прижатым к её ягодицам. Очень. Неприлично. Так, что даже сквозь ткань его пижамных штанов она чувствовала его — горячего, живого, готового. Она замерла. Сердце, которое только начинало просыпаться, вдруг подскочило и заколотилось где-то в горле — гулко, быстро, как колибри в клетке. Она попыталась осторожно, почти не дыша, высвободиться — и он проснулся. Не сразу. Сначала — вздох, глубокий, как у человека, который не хотел возвращаться из сна, потому что там было лучше. Потом — движение: он притянул её ближе, ещё ближе, уткнулся носом в её шею, вдохнул — так, будто её запах мог удержать его здесь, в этой кровати, в этом моменте. И замер. — Доброе утро, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, с этой его утренней хрипотцой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, даже когда она злилась на него, даже когда хотела его оттолкнуть. — Доброе, — ответила она. Голос — сонный, но она уже проснулась давно, просто не двигалась, потому что боялась разрушить это — то, что между ними было, пока он спал и не прятал лицо за маской. — Ты не двигаешься, — заметил он. — Ты меня держишь. — Держу. Он провёл рукой по её животу — вверх, к груди, вниз, к бедру. Медленно, лениво, как будто у них было всё время мира, как будто за окном не вставало солнце, как будто не нужно было никуда идти, никого изображать, ничего доказывать. И прижался сильнее. — Драко, — сказала она. Голос дрогнул. — М-м-м? — он не отрывал лица от её шеи. Губы — там, где билась жилка, где пульс отбивал бешеный ритм, который она не могла скрыть. — Нам на работу. — Похрен на работу. Он перекатился на неё — плавно, тяжело, навис сверху, опираясь на локти, смотрел сверху вниз. Волосы упали на лицо — он откинул их нетерпеливо, как делал всегда, когда ему что-то мешало. Его член упирался ей в живот через тонкую ткань, которая не скрывала ничего. — Драко, — повторила она. — Я тебя хочу, — сказал он. Голос — низкий, почти рычащий, и в этом рычании не было вопроса — только утверждение, только констатация того, что она и так знала, что чувствовала сама каждую секунду, проведённую рядом с ним. — Прямо сейчас. Она смотрела на него. На его глаза — серые, почти прозрачные, с крапинками стали, которые сейчас казались чёрными, потому что зрачки расширились, затопили радужку, превратились в тоннели, в которые она падала каждый раз, когда он на нее смотрел. На его губы — чуть приоткрытые, влажные, с потрескавшейся кожей. На его руки — на её плечах, на её груди, на её бёдрах — везде, и от этого везде у неё горела кожа. — Мы опоздаем, — сказала она. — И что? Он наклонился — и поцеловал её. Сразу — глубоко, жадно, проникая языком, без робости, без сомнений, без той осторожности, с которой он касался её в первые дни. Как будто знал, что она никуда не денется, что она будет здесь и завтра, и послезавтра, и всегда. Его рука скользнула с её талии на бедро — сжала, притянула ближе, так, что она почувствовала его член через ткань пижамных штанов. Она выдохнула — и он поймал этот выдох губами, не дал ему уйти, втянул в себя, как будто хотел забрать всё, что она могла ему дать. Он прикусил её нижнюю губу — не больно, но ощутимо, так, что она почувствовала, как кровь приливает к коже, как тело отвечает на это короткое, острое удовольствие. Его язык нашёл её язык — переплёлся с ним, дразняще, медленно, как будто они танцевали танец, в котором никто не хотел вести, но оба не могли остановиться. Его рука — та, что лежала на её бедре — скользнула выше, под край пижамной майки. Пальцы — длинные, бледные, с выступающими венами — пробежали по её животу, заставив мышцы сократиться от неожиданности. Он гладил её кожу — медленно, собственнически, как будто изучал карту, которую уже знал наизусть, но не уставал перерисовывать. — Драко… — прошептала она в его губы. — М-м-м? — он не отрывался. Его рука поднялась выше — к груди. Пальцы нашли сосок — сжали его, покрутили, и она выгнулась, прижимаясь к нему теснее. — Мы правда опоздаем. — Мне плевать. Он оторвался от её губ — только для того, чтобы поцеловать её шею. Там, где билась жилка, где пульс отбивал бешеный ритм, который она не могла скрыть. Его язык провёл по этому месту — медленно, влажно, и она почувствовала, как внутри всё сжалось, как низ живота потяжелел. Он спустился ниже — к ключице. Пальцы всё ещё играли с её грудью — сжимали, отпускали, водили круги вокруг соска, не касаясь его, дразня. Она застонала — негромко, сдавленно, и он усмехнулся, почувствовав этот звук своей кожей. — Ты так сладко стонешь, — сказал он. — Я мог бы слушать это вечность. — Драко… — Я знаю. — Он поднял голову. Посмотрел на неё — сверху вниз, с высоты своего роста, с высоты своей власти над ней. — Мы опоздаем. — Тогда не начинай. — Слишком поздно. Он наклонился — и снова поцеловал её. Теперь уже не жадно, а медленно, почти лениво, как будто у них было всё время мира. Его язык скользил по её губам — верхней, нижней, — втягивал их в рот, отпускал. Его рука — та, что была на её груди — сжалась сильнее, и она почувствовала, как сосок твердеет под его пальцами. Он оторвался от её губ — и посмотрел ей в глаза. — Ты не хочешь остаться? — спросил он. В его голосе не было вопроса — только утверждение. Он знал ответ. Но всё равно спросил — потому что хотел услышать это от неё, хотел увидеть, как её лицо изменится, когда она скажет правду. Его глаза смотрели на неё в упор, без привычной насмешки, без защиты. В них была только она — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими губами, — и какая-то тихая, почти детская надежда, которую он не мог скрыть. — Хочу, — сказала она. — Но не могу. Слова вышли хриплыми, сбивчивыми — она ненавидела себя за эту слабость, но не могла с ней ничего поделать. Её брови чуть сдвинулись к переносице, и на лбу пролегла морщинка — та самая, которая появлялась всегда, когда она принимала трудное решение. Она смотрела на него — на его губы, припухшие от поцелуев, на его кадык, который дёрнулся, когда он сглотнул, на его руки, которые ещё секунду назад держали её. Он усмехнулся и убрал руку. Медленно, нехотя, пальцы разжались один за другим — как будто он не хотел отпускать, но заставлял себя. Откинулся на спину, уставился в потолок. Его лицо снова стало непроницаемым — маска, за которую она так ненавидела его и за которую так цеплялась. Но его глаза — его глаза выдавали. В них было что-то такое, от чего у неё защемило в груди. Не злость. Не раздражение. Тоска. — Ты жестока, Грейнджер, — сказал он. Его голос был ровным, спокойным, как будто он обсуждал погоду. Но в этом спокойствии слышалось напряжение — как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет. Он не смотрел на неё — смотрел в потолок, на трещину, которую она никогда не замечала. — Терпи, — сказала она. Она встала с кровати. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, почти физически ощутимый — на своей спине, на своих плечах, на том месте, где волосы рассыпались по лопаткам. Она не обернулась. Потому что если бы обернулась — если бы увидела его лицо, его глаза, его руки, которые сжимали простыню так, что костяшки побелели, — она бы не ушла. Она бы вернулась. И они опоздали бы. Кот сидел на подоконнике. Жёлтые глаза — прищуренные, насмешливые. Он перевёл взгляд с неё на Драко — и обратно. И медленно, очень медленно, покачал головой. В его позе было что-то человеческое — усталое, понимающее, почти осуждающее. — Не смотри на меня так, — сказала Гермиона. Кот моргнул. Медленно, осуждающе. И не отвел взгляд.

***

Она вышла из душа — влажная, раскрасневшаяся, с каплями воды на плечах, которые она не вытерла. Халат был завязан слишком туго — она не хотела, чтобы он смотрел, не сейчас, когда её тело ещё помнило его руки. Пар от горячей воды клубился за её спиной, вытекая в комнату, смешиваясь с утренним светом, который пробивался сквозь щель в шторе. Драко сидел на кровати — уже в брюках, но уже без персиковой футболки, волосы спутаны со сна, и одна прядь упала на лоб, придавая ему почти мальчишеский вид, который так не вязался с его обычной безупречностью. Рядом с ним стоял домовик. Маленький, морщинистый, с огромными глазами, которые светились преданностью и благоговением. В руках он держал аккуратно сложенную стопку одежды — свежую рубашку, мантию, даже галстук. Всё было идеально выглажено, без единой складки, как и полагалось для Малфоя. — Доброе утро, молодая миссис, — прошептал домовик, и в его голосе было столько тепла, столько искренней радости, что Гермиона на секунду растерялась. Он смотрел на неё так, будто она была не просто женой его хозяина, а кем-то важным, кем-то, кого стоило уважать. — Доброе, — ответила она, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Ей было неловко — не перед домовиком, а перед собой, перед тем, что она до сих пор не привыкла к тому, что её называют «миссис Малфой». Она перевела взгляд на стол. Там стояли блинчики — тонкие, золотистые, сложенные стопкой, от которой поднимался пар. Рядом — несколько видов сладкого соуса: кленовый, шоколадный, ягодный, — и две чашки с горячим чаем. Запах — ваниль, корица, свежая выпечка — заполнил комнату, смешиваясь с ароматом её геля для душа и его парфюма, который всё ещё витал в воздухе после прошлой ночи. Она закатила глаза. — Малфой, обязательно было эксплуатировать домовика? — спросила она, но в её голосе не было злости — только усталая усмешка, которая прятала за собой что-то более тёплое, почти нежное. Драко приподнял бровь — одно движение, которое он отточил за годы тренировок перед зеркалом, но которое сейчас выглядело не надменно, а почти игриво. — Эксплуатировать? — переспросил он, растягивая гласные с той ленивой грацией, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Грейнджер, он получает зарплату, выходные и страховку. Он работает на меня по контракту. Это не эксплуатация, это трудоустройство. — Ты невыносим, — сказала она, но уголки её губ дрогнули. — Я гениален, — поправил он. — Ешь, пока не остыло. Домовик поклонился — низко, почтительно — и исчез с тихим хлопком, оставив их вдвоём. Гермиона смотрела на блинчики, на чай, на его голый торс, на ключицы и дорожку волос, уходящую вниз, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее отношения к еде. Драко потянулся к свежей рубашке. Не отвёл взгляд — смотрел на неё, пока застёгивал пуговицы. Она смотрела — не могла отвести взгляд. На его шрамы — старые, белые, от порезов, от заклинаний. На его мышцы — напряжённые, жилистые, не такие, как у Рона, который казался мягким даже в своей силе. В Драко была острота, угловатость, что-то хищное, от чего у неё перехватывало дыхание. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как шея становится влажной от смущения, которое она не могла контролировать, сколько бы ни пыталась. С Майклом всё было иначе — он раздевался при ней, она при нём, и в этом не было ничего особенного, ничего такого, от чего сердце ускоряло бы бег. Но с Драко — с Драко всё было по-другому. Что-то первобытное, почти запретное. Она ненавидела себя за эту неловкость. За то, что краснела, как школьница. За то, что не могла смотреть на него без того, чтобы её дыхание не сбивалось. Они уже были близки — не полностью, но вчера в раздевалке его язык был там, где она не позволяла быть никому, даже Майклу. И это должно было сделать её увереннее. Должно было стереть эту грань, эту стену, которую она сама же и построила. Но стена не рушилась. Она только трескалась, и сквозь трещины пробивался этот жар, это смущение, этот страх — страх того, что она не знает, как быть с ним, как быть с собой, когда он рядом. Его глаза — серые, почти прозрачные, с крапинками стали — смотрели на неё с тем выражением, которое она не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то другое. Что-то, от чего её щёки вспыхнули с новой силой, а она сама замерла, приросла к полу, не в силах сделать вдох. — Передумала идти на работу? Она покраснела. Сильнее, чем минуту назад, когда смотрела на его обнажённую грудь. Сильнее, чем вчера в раздевалке, когда его язык касался её там, где она боялась представить чьи-то губы. Покраснела — и ненавидела себя за эту краску, за эту предательскую слабость, за то, что не могла быть такой же уверенной, как он. — Я… — начала она и замолчала. Потому что не знала, что сказать. «Да»? «Нет»? «Я не могу смотреть на тебя, потому что ты слишком красив, и это пугает меня до чёртиков»? Она отвела взгляд. Потом вернула. Отвела снова. Её пальцы теребили край халата, и она не могла заставить их остановиться. Он усмехнулся — не криво, не зло, а почти тепло, и в этой усмешке было столько непривычного, что она не могла оторвать взгляд. Пальцы, которые замерли на пуговицах, начали застёгивать их — одну за другой, медленно, не торопясь. Он не отводил глаз. Смотрел на неё. И она смотрела на него. И тишина между ними была не пустой — она была наполненной, густой, как тот шоколадный соус, который стоял на столе и ждал, когда его попробуют. И в этой тишине было что-то такое, от чего её сердце колотилось быстрее, чем тогда, когда она бежала от Круциатуса. — Иди сюда, — сказал он. — Завтрак стынет. Она подошла. Села напротив. Взяла блинчик — тонкий, золотистый, ещё тёплый — и положила на тарелку. Плеснула кленового сиропа. Разрезала на маленькие кусочки. Ей нужно было чем-то занять руки — чтобы они не дрожали, чтобы он не видел, как она нервничает. Он не смотрел на неё. Он смотрел в окно — на серое утро, на мокрые ветки дерева за стеклом, на что-то, чего она не видела. Пил чай — маленькими глотками, держа чашку обеими руками, как будто грелся. Его пальцы — длинные, бледные — обхватывали фарфор, и она смотрела на них и вспоминала, как эти пальцы были внутри неё прошлым вечером. От этого воспоминания внутри снова что-то сжалось, и она поспешно откусила блинчик, чтобы не выдать себя. Она определенно сошла с ума. Он не замечал. Или делал вид. Она ела — механически, почти не чувствуя вкуса. Он пил чай — не торопясь, с той ленивой грацией, которая была его второй натурой. Молчание не давило — оно было тёплым, как пар от чашек, как запах ванили, который смешивался с ароматом его парфюма. — Ты не ешь? — спросила она. — Я не голоден, — ответил он. — Врёшь. — Немного. Она пододвинула к нему тарелку с блинчиками. Он посмотрел на неё — и взял один. Откусил. Прожевал. Сделал глоток чая. — Вкусно, — сказал он. Она улыбнулась — краем губ, почти незаметно, но он заметил. И улыбнулся в ответ. Они завтракали молча. Не смотрели друг на друга — но чувствовали. Дыхание, движение рук, тепло, которое исходило от их тел и смешивалось в воздухе, делая его плотным, почти осязаемым. Когда тарелки опустели, он взял её руку. Просто — положил свою ладонь на её, переплёл пальцы. Не сказал ни слова. Она не отняла. Драко притянул ее ближе, обняв руками Гермиону за талию. Он наклонился к ее ушку и прошептал: — Теперь моя очередь смотреть. — Голос — ровный, спокойный, как будто ничего не случилось. Но глаза — глаза всё помнили. — Одевайся, а то мы и правда опоздаем. — Ты правда будешь смотреть? — Обязательно. Она закатила глаза. Отвернулась — не от него, от зеркала, в котором видела его взгляд. Достала из шкафа тёмно-синюю мантию — строгую, до щиколоток, с высоким воротником. Белую блузку. Юбку-карандаш — такую узкую, что в ней трудно было делать большие шаги, но он любил, когда она её носила. Она одевалась быстро, не глядя на него. Но чувствовала его взгляд — на своей спине, на своих руках, на своей шее, когда она поправляла воротник. — Сегодня ужин у Поттеров, — сказала она как бы невзначай, застёгивая пуговицу на манжете. — И что? — он приподнял бровь. — Да. Джинни с Гарри пригласили меня. Я бы хотела, чтобы ты пошел со мной. Он замер. Посмотрел на неё — внимательно, изучающе. — Ты уверена? — Да. Но... Там может быть еще и Рон. Она не знала этого наверняка. Джинни не говорила. Но Рон приехал в Лондон совсем недавно после большого периода отсутствия — а это весомый аргумент, чтобы предполагать худшее. — Возможно, — сказала она. — Но меня это не останавливает. Он усмехнулся. Криво, почти зло — но в этой усмешке не было злости на неё, только на себя, только на Рона, только на всю эту ситуацию, в которой они оказались. — Ладно, Грейнджер, — сказал он. Она моргнула. — Что? — Я сказал — ладно. — Он усмехнулся — криво, почти устало. — Пойду с тобой. Но только потому, что ты просишь. И только потому, что если я не пойду, ты всё равно пойдёшь одна, а я буду сидеть здесь и сходить с ума, представляя, как Уизли снова лезет к тебе со своими дурацкими советами. Она хотела возразить — сказать, что Рон не лезет, что он просто переживает, что… но не сказала. Потому что Драко был прав. Рон лез. И она не хотела идти одна. — Только учти, — добавил он, и в его голосе снова появилась привычная насмешка, но она была мягче, чем обычно, почти тёплая, — я не обещаю, что буду милым. — Я и не рассчитывала. Она взяла сумочку — маленькую, тёмную, с заклятием расширения. Поправила волосы — взмахнув палочкой и высушив их, а так же уложив аккуратными локонами. И на прощание погладив Живоглота за ушком, Гермиона и Драко покинули гостиную.

***

Вечер того же дня. Дом на площади Гриммо, 12, встретил их запахом воска и старых книг — тем особенным запахом, который въелся в стены за десятилетия и который не могли вывести никакие заклинания. Гермиона поднялась на крыльцо первой, чувствуя, как Драко идёт за ней — слишком близко, слишком тихо, и от этого близкого молчания у неё по спине бежали мурашки. В руках у него были две бутылки — одна с вином, другая с огневиски. — Для девочек, — сказал он, кивая на вино, когда она обернулась. — Для парней, — поднимая огневиски. — Ты предусмотрителен, — заметила Гермиона. — Я Малфой. Это в моей крови, - наигранно самодовольно приподнял подбородок Драко. Она хотела ответить что-то колкое — но дверь открылась, и на пороге появилась Джинни. На ней было простое зелёное платье — без рукавов, чуть выше колена, с открытыми плечами. Волосы, рыжие, огненные, собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Она выглядела так, как выглядела всегда, когда не пыталась никому понравиться, — естественно, тепло, по-домашнему уютно. — Гермиона, — она шагнула вперёд, обняла подругу — крепко, по-свойски, так, что запах её духов — что-то цветочное, лёгкое — смешался с запахом старого дома. — Проходи. Потом перевела взгляд на Драко. Он стоял на пороге, чуть ссутулившись — не от неуверенности, а оттого, что дверной проём был слишком низким для его роста. Тёмно-синяя мантия, идеально скроенная по плечам, серебряная вышивка по воротнику, брюки, туфли — всё, как всегда, безупречно. Волосы уложены, подбородок чисто выбрит. Он смотрел на Джинни — и не отводил взгляд. — Малфой, — сказала она. — Поттер, — ответил он. Она усмехнулась — не широко, уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. — Я смотрю, ты запомнил наш прошлый разговор. — Я всё запоминаю, Поттер. Особенно когда мне указывают на мои ошибки. — И что, больше никогда не назовёшь меня Уизли? или Уизлеттой? — Никогда, — сказал он. — Ты теперь Поттер. А Уизли остался один. И он, кажется, не в восторге от моего визита. Джинни посмотрела через плечо — в гостиную, где у камина замерла напряжённая фигура Рона. Он стоял к ним спиной, плечи каменные, руки в карманах брюк. Даже со спины было видно, как зажата его челюсть, как сжаты кулаки в карманах. Он не обернулся, когда они вошли. Только замер — как зверь, который почуял опасность, но не знает, нападать или отступать. — Рон — это моя забота, — сказала Джинни, и в её голосе появилась сталь, которую она редко показывала, но которая была в ней всегда — с детства, когда она учила братьев уму-разуму. — Ты не лезь. — Не собирался. — Вот и не лезь. — Она посторонилась, пропуская его внутрь. — Проходи. И вино не забудь. Он вошёл в гостиную — и сразу оказался в центре внимания. Гарри поднялся из кресла — в домашней рубашке, с закатанными рукавами, очки сидели чуть криво, волосы торчали в разные стороны. Он вообще бывает причесанным? Он пожал руку Драко — коротко, без тепла, но без вражды. Кивнул. Драко кивнул в ответ. Рон не обернулся. Джинни подошла к нему. Не быстро — спокойно, плавно. Встала рядом, но не касалась. Посмотрела на него. Долго. Так долго, что Драко перевёл взгляд с неё на Рона и обратно — и что-то понял. Она ждала. Не требовала, не приказывала — просто ждала, глядя на брата с тем выражением, которое не оставляло ему выбора. Она знала, что он сделает правильный шаг. Не потому что хотел — потому что она сказала. И он, даже будучи старшим, подчинялся. Драко отметил это — и спрятал в копилку наблюдений. Поттер-младшая умела управлять. И делала это тихо, почти незаметно, но безотказно. Это внушало уважение. — Рон, — сказала Джинни. Голос — ровный, но в этой ровности слышалась сталь. — Мы договаривались. Рон медленно повернулся. Посмотрел на сестру. Потом на Драко. В глазах — злость, боль, унижение. — Рон, — повторила Джинни. Он сделал шаг. Протянул руку. Драко смотрел на эту руку — секунду, другую, третью. Внутри него боролись два желания: пожать и показать, что ему плевать; или не пожать и показать, что он не забыл тот удар на банкете. Победило первое. Он пожал. Крепко, сухо, как пожимают руку врагу, с которым заключили временное перемирие. Ни дружбы, ни тепла — только холодное «мы здесь, потому что так надо». — Малфой, — сказал Рон. — Уизли, — ответил Драко. — Не переживай. Я тоже не в восторге от этой встречи. Рон сжал челюсть. Желваки заходили под кожей. Но он промолчал. Разжал руку первым, отвернулся и сел за стол. Джинни посмотрела на Драко. В глазах — благодарность. И предупреждение: «Не испорти». Он усмехнулся — уголками губ, одними уголками, так, что заметила бы только она. — Не дождёшься, — сказал он тихо. Она не ответила. Только разлила вино. Гермиона села между Драко и пустующим стулом. Чувствовала его колено — рядом с её. Чувствовала его руку — на спинке её стула. Чувствовала взгляд Рона — на её лице. — Ну что, — сказала Джинни, поднимая бокал. — За то, чтобы этот вечер прошёл без вызовов в аврорат. Драко поднял свой. Посмотрел на неё — и усмехнулся уже шире. — За это стоит выпить, Поттер.

***

Ужин тянулся медленно — как резина, которую растягивают до хруста. Гарри рассказывал о работе — нейтрально, безопасно, о погоде, о том, что они с Джинни думают посадить в саду этой весной. Говорил он ровно, спокойно, как человек, который привык быть буфером между теми, кто не выносит друг друга, и эта его привычка — сглаживать углы, делать вид, что ничего не происходит, — была такой знакомой, такой родной, что у Гермионы на секунду защипало в глазах. Джинни подкалывала Драко, Драко отвечал — колко, остро, но без злости, и их перепалка напоминала пинг-понг, в котором никто не хотел проигрывать. Рон молчал. Сидел напротив Драко, ковырял еду, не поднимая головы. Его вилка скрежетала по тарелке — единственный звук, который выбивался из общего ритма, и этот скрежет резал уши, как напоминание о том, что не всё так гладко, как хотелось бы. Гермиона смотрела на него — на его руки, сжатые в кулаки на столе, на его лицо, бледное, с веснушками, которые стали заметнее от напряжения, на его губы, сжатые в тонкую линию, как у человека, который боится, что если откроет рот, скажет что-то, что нельзя будет забрать назад. Она чувствовала его боль. Не потому что легилимент — потому что знала его слишком долго. Он не злился — он страдал. Потерял то, что считал своим, но что никогда ему не принадлежало. И от этого было только хуже. Потом, когда основное напряжение спало, Гарри перевёл разговор на то, что действительно волновало всех. — Слежка за домом Гермионы ничего не дала, — сказал он, отодвигая тарелку. Посмотрел на Драко, и в его голосе была усталость, которую невозможно было скрыть — глубокая, старая, как у человека, который слишком долго носит чужую боль на своих плечах. — Ни писем, ни сигналов. Тишина. — Это хуже всего, — ответил Драко. Он откинулся на спинку стула, пальцы сцепил в замок, и в его позе было напряжение, которое не могло укрыться от посторонних глаз. Плечи — каменные, челюсть — сжата, и только пальцы чуть дрожали, выдавая то, что он пытался скрыть. — Молчание. Они что-то задумали. — Или просто ждут, — заметила Джинни, разливая вино. Она говорила спокойно, но в её голосе тоже слышалось напряжение — как у человека, который привык контролировать всё вокруг, но сейчас не может ничего контролировать. — Чего? — спросил Гарри. — Удобного момента, — сказал Драко. Тишина повисла над столом — тяжёлая, липкая, как перед грозой, когда небо становится свинцовым, а дышать — нечем. Гермиона чувствовала, как взгляды скрещиваются на ней — Гарри с беспокойством, Джинни с поддержкой, Рон с болью, которую он не мог скрыть. И Драко — его взгляд был тяжёлым, тёмным, почти физически ощутимым. Она знала, что он боится. Не за себя — за неё. И это знание грело, даже когда было страшно. — Мы справимся, — сказала она. Голос — ровный, спокойный, как у человека, который привык успокаивать других, даже когда сама не уверена. Они помолчали. Гарри покачал головой, Джинни сжала губы. Рон смотрел в тарелку, но больше не ковырял еду — просто сидел, уставившись в одну точку. А потом, когда тишина стала совсем невыносимой, Рон поднял голову. — «Портсмутские проныры» в этом сезоне слабые, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным, без привычной злости, которая звучала в нём весь вечер. — Их ловец переоценён. Видел его игру на прошлой неделе — ноль реакции на снитч. Шары летят мимо, а он даже не шевелится. Он говорил о квиддиче, и его лицо постепенно разглаживалось — морщины на лбу становились мельче, плечи опускались, и он уже не выглядел каменным изваянием, которое вот-вот рухнет. Гермиона выдохнула — она не заметила, что задержала дыхание. — Согласен, — кивнул Драко. Он откинулся на спинку стула, и в его позе тоже появилось что-то расслабленное, почти человеческое. — Видел его игру. Точнее, не игру, а её отсутствие. Он даже не заметил снитч, когда тот пролетел у него над ухом. Рон посмотрел на него — удивлённо, как будто не ожидал, что они могут говорить на одном языке, что Драко Малфой вообще способен говорить о чём-то, кроме тёмных артефактов и своего идеального костюма. — Ты смотрел? — спросил Рон. В его голосе всё ещё было недоверие, но уже не то, которое граничило с ненавистью, а скорее любопытство. — Конечно, — усмехнулся Драко. — Блейз затащил. — Блейз Забини? — переспросил Гарри, отставляя бокал. — А ты знаешь других Блейзов? — Драко приподнял бровь, и в этом движении было что-то почти шутливое. — Да, он. Всё такой же идиот. Рон усмехнулся — коротко, безрадостно, но усмехнулся. Это был первый раз за вечер, когда его лицо не выглядело каменным, когда в глазах мелькнуло что-то живое, а не застывшее. Гермиона заметила, как Джинни переглянулась с Гарри — коротко, едва уловимо, и в этом взгляде было облегчение. — А ты за кого болеешь? — спросил Рон, отрезая кусок мяса. — За тех, кто выигрывает, — ответил Драко. — Стратегия труса, — заметил Рон, но в его голосе не было прежней злости — только подкалывание. — Стратегия победителя, — парировал Драко. Джинни поймала взгляд Гермионы. Улыбнулась — коротко, понимающе, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти материнское. «Не дыши, — говорила её улыбка. — Не спугни». Гермиона выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. Разговор перекинулся на другие темы. Гермиона рассказывала про новый законопроект о защите магических существ, Джинни жаловалась на прессу, которая снова написала какую-то чушь про её карьеру. Рон и Драко обменялись ещё парой фраз о квиддиче — осторожно, но без прежней враждебности, как два человека, которые нашли нейтральную территорию и не хотят её покидать. А под столом — там, где никто не видел — рука Драко неожиданно оказалась на колене Гермионы. Не двигалась. Просто лежала — широкой ладонью, пальцами чуть сжатыми. И этого было достаточно, чтобы Гермиона начала сбиваться, краснеть, терять нить разговора. — Гермиона? — голос Джинни. — Что? — она моргнула. Гермиона попыталась скинуть руку Малфоя со своей ноги. Но тот только сильнее ухватился за нее. — Я спросила, как ты справляешься с нагрузкой. — А. Хорошо. То есть… — пальцы Драко сжались — и она сбилась, — нормально. Джинни прищурилась. Посмотрела на неё. Потом на Драко. Тот смотрел на Гермиону — с усмешкой, с ленцой, с чем-то таким, от чего Джинни захотелось закатить глаза. Она не закатила. Только усмехнулась — и отвела взгляд. Гарри что-то говорил. Про погоду, про завтрашний матч. Гермиона кивнула, не слушая. Потому что рука Драко была уже там — где платье заканчивалось, где начиналась кожа, где бедро было мягким, тёплым, живым. Кожа покрылась мурашками, а внизу живота зародилось то самое напряжение, которое она уже научилась распознавать за эти дни — тягучее, горячее, текучее, как расплавленный металл, который медленно растекался по венам, заставляя каждую клетку тела замереть в ожидании. Его пальцы — длинные, бледные, с выступающими венами — гладили её бедро чуть выше колена, не поднимаясь выше, не переходя ту грань, которую он сам же и обозначил. Он дразнил. Он знал, что она не может ничего сказать, не может одёрнуть юбку, не может даже посмотреть на него, потому что если их взгляды встретятся — все поймут. Джинни уже прищурилась, глядя на неё поверх бокала, но не спросила — только усмехнулась краем губ и отвела глаза. Гермиона сжала вилку так, что костяшки побелели. Она чувствовала, как его большой палец выводит круги на её коже — медленно, почти невесомо, как будто он рисовал что-то, что могла прочитать только она. И она читала. «Я здесь. Я рядом. Ты моя». От этих кругов низ живота становился тяжёлым, а дыхание — коротким, прерывистым. Она боялась, что кто-нибудь заметит, как вздымается её грудь, как горят щёки, как она покусывает губу, чтобы не издать ни звука. Его пальцы скользнули выше — туда, где заканчивалось платье и начиналось кружево трусов. Не под них — поверх, дразняще, почти невинно. Она почувствовала, как между ног становится влажно, и замерла, боясь пошевелиться. Гарри что-то говорил про квиддич, Джинни смеялась, Рон молчал, а мир сузился до точки соприкосновения его пальцев с её кожей. И в этой точке было всё. — Я выйду, — сказала она. — На минуту. Она встала. Слишком резко. Стул скрипнул по полу. Драко убрал руку — нехотя, медленно, как будто не хотел отпускать. — Всё в порядке? — спросила Джинни. — Да. Голова закружилась. Она вышла из столовой. Шаги — быстрые, почти бегом. Свернула в коридор, толкнула дверь ванной, закрыла за собой — и прислонилась к стене, тяжело дыша. Комната была маленькой, с кафельным полом и зеркалом, в котором она увидела своё отражение: щёки горят, глаза блестят, губы припухли, хотя она не целовалась. Она выглядела так, будто её только что поцеловали. Или больше. Она открыла кран, набрала холодную воду в ладони, умылась. Вдохнула. Выдохнула. Посчитала до десяти. Потом вытерла лицо полотенцем — жёстким, пахнущим Джинниными духами. Поправила платье — оно сбилось, ткань на бедре была смята, там, где его пальцы сжимали её кожу. Провела ладонями по бёдрам, по животу, по груди — будто проверяла, что всё на месте. Она подошла к двери. Взялась за ручку. Открыла. В коридоре стоял Рон, облокотившись всем корпусом о косяк двери. Он не выглядел злым. Нет — злость ушла, осталась только глухая, тягучая боль, которую он, кажется, носил в себе все эти дни. Глаза — красные, с полопавшимися капиллярами, под глазами — тени, глубокие, фиолетовые. Его руки висели вдоль тела, пальцы чуть дрожали. — Я до сих пор не верю, что ты с ним, Гермиона, — сказал он. Голос — ровный, спокойный, и это спокойствие было страшнее любого крика. Потому что в этом спокойствии была такая глубокая усталость, такая тоска, что у неё самой защемило в груди. — Да, безносый вас поженил. Но ты же можешь это игнорировать. Не обязательно ложиться под Пожирателя. Она не успела ответить. Драко вышел из-за его спины. Не шумно, не резко — просто шагнул вперёд, встал рядом, почти касаясь её плеча. Его лицо было непроницаемым — маска, за которую она так ненавидела его и за которую так цеплялась. Но глаза — глаза горели. Серые, почти прозрачные, они стали тёмными, как грозовое небо. Атмосфера накалилась только от этих взглядов, как будто и не было непринужденных разговоров за столом несколько минут назад. — Уизли, пораскинь мозгами, — сказал он. Голос — низкий, почти рычащий, но ровный, без срыва. — Это магический брак. Рано или поздно магия бы её сожрала. Он сделал паузу. Шагнул ближе. Теперь между ними было не больше полуметра — и Гермиона чувствовала, как воздух между ними наэлектризовался, как напряжение растёт, как ещё секунда — и они снова набросятся друг на друга. — К тому же, — продолжил Драко, и в его голосе появилась та самая едкая усмешка, которую она знала с детства, — ты бы всё это не говорил, если бы сам не сох по Гермионе всю школу. Только ты сопли на кулак наматывал, да с той девчонкой по углам зажимался. Рон побелел. Потом вспыхнул — багровым, неровным румянцем, который залил щёки, шею, даже уши. Его кулак сжался — и замахнулся. Гермиона шагнула между ними. — Рон, нет! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она стояла между ними — маленькая, хрупкая, с растрёпанными волосами и горящими глазами. Её руки были раскинуты в стороны — она загораживала Драко. Не думала. Не анализировала. Просто — встала. Рон опустил руку. Смотрел на неё — с болью, с непониманием, с тем, что она не могла прочитать. Его губы дрожали. Он хотел что-то сказать — и не мог. — Ты всегда будешь моим другом, Рон, — сказала она тихо. Голос дрожал — она ненавидела себя за эту дрожь, но не могла с ней ничего поделать. — Но это — моя жизнь. Не твоя. Он молчал. Долго. Так долго, что она успела пожалеть о каждом сказанном слове. Так долго, что ей показалось — прошла вечность. Потом он развернулся и ушёл в столовую. Шаги — тяжёлые, медленные, как у человека, который нёс на плечах неподъёмный груз. Гермиона выдохнула. Драко взял её за руку — молча, не спрашивая. Его пальцы были горячими, сухими, уверенными. — Поехали домой, — сказал он. Она кивнула. — Да, думаю, ты прав. Они вернулись в столовую — она первой, он за ней. Джинни посмотрела на них — и ничего не сказала. Только поджала губы. Гарри поднялся — медленно, нехотя, как человек, который не хотел, чтобы этот вечер заканчивался так. — Всё в порядке? — спросил он. — Всё хорошо, — ответила Гермиона. — Мы, наверное, пойдём. Джинни встала, обняла её — крепко, по-сестрински, так, что она почувствовала тепло её тела, запах её духов — цветочный, лёгкий. Потом посмотрела на Драко. — Ты, — сказала она, — будь осторожен. — Я всегда осторожен, Поттер. Гарри пожал руку Драко — коротко, без тепла, но без вражды. Посмотрел в глаза — и кивнул. Один раз. Коротко. — Увидимся в Министерстве, — сказал он. — Увидимся. Они вышли на крыльцо. Ночь была холодной, но Гермиона не чувствовала холода. Драко взял её за руку — и они трансгрессировали.

***

Драко отпустил её руку — не сразу, пальцы разжались медленно, как будто он не хотел, но заставлял себя. Отошёл к окну, встал спиной к ней, смотрел в темноту. Гермиона сняла мантию — бросила на спинку дивана. Поправила платье, которое сбилось во время трансгрессии. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не смотреть на него, чтобы не думать о том, что произошло у Поттеров. О Роне. О его лице, когда он опустил кулак. О его глазах — красных, с полопавшимися капиллярами. — Откуда ты знаешь? — спросила она. Голос — тихий, почти шёпот. — Про чувства Рона. Драко усмехнулся — криво, безрадостно, и в этой усмешке было что-то такое, от чего её сердце сжалось. Он не ответил сразу — смотрел на неё, изучал, сканировал, как будто решал, стоит ли говорить правду или лучше придержать её при себе. — Грейнджер, — сказал он наконец. — Это знали все в школе. Не только про Уизли, но и про тебя - что у вас все взаимно. Только вы как два идиота пытались делать вид, что вам все равно друг на друга. Он лизался с этой, как ее там звали, Лавандой? А ты бегала то с Крамом, то с Маклагеном. Она хотела возразить — сказать, что это было не так, что она никогда не смотрела на Рона иначе, как на друга. Но слова застряли в горле, потому что он был прав. Она смотрела. И Рон смотрел. И они оба молчали — годы, которые можно было прожить иначе. — Я думал, вы будете вместе, — продолжил Драко. — После войны. Все думали. Даже я. А ты выбрала Майкла. Он произнёс это имя с лёгким пренебрежением, как будто оно было кислым привкусом на языке. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то — не злость, нет, скорее усталость от того, что прошлое не отпускает, даже когда они стоят здесь, в её гостиной, в её квартире, в этом новом, ещё не обжитом пространстве их общих ночей. — Почему? — спросил он. В его голосе не было требования — только вопрос. Только то, что он действительно хотел знать. — У тебя были взаимные чувства. Я видел. Почему не он? Она выдохнула. Медленно, глубоко, как перед прыжком в воду, когда не знаешь, холодно ли там или тепло, но знаешь, что надо плыть. — У Рона были серьёзные чувства, — сказала она. — Настоящие. Он не играл. Он… он хотел семью. Детей. Дом с садом. Всё, что положено. — А ты не хотела? — он приподнял бровь. — Хотела... — Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Он был бы прекрасным мужем, отцом. Но я… мы бы не смогли быть вместе после того, что произошло в твоем доме. — А Майкл? — спросил Драко. Гермиона усмехнулась — горько, безрадостно, и эта усмешка была похожа на его собственные, которые она так ненавидела раньше и которые теперь понимала. — Майкл знал, на что шёл, — сказала она. — Я сказала ему сразу. Всё рассказала. Про брак, про Мэнор, про то, что я несвободна. Что это временно. Что когда-нибудь придётся расстаться. — И он согласился? — в голосе Драко прозвучало удивление — не наигранное, настоящее. Как будто он не мог понять, как можно добровольно войти в отношения, у которых нет будущего. — Он осознанно пошёл на это, — ответила она. — Знал, что не навсегда. И всё равно остался. Она замолчала. Посмотрела на него — на его лицо, на его глаза, которые потемнели, стали глубже, почти чёрными. Он не спрашивал больше. Не нужно было. Он понял. Драко шагнул к ней. Взял за плечи — не больно, но крепко. Посмотрел в глаза. — Я не буду спрашивать про него больше, — сказал он. — Ни про Рона, ни про Майкла. Это твоё прошлое. Она смотрела на него. На его руки — на её плечах. На его серые глаза, в которых она видела себя, и чувствовала, как напряжение, которое копилось весь вечер — страх, злость, боль, ревность, — медленно перетекает во что-то другое. Во что-то тяжёлое, густое, горячее, что разливалось по венам, заставляло сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Он заметил. Как всегда. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответила она. — Просто… Она не договорила. Потому что не знала, как объяснить. Как сказать, что его слова — «это твоё прошлое» — прозвучали для неё как разрешение. Как освобождение. Как то, что она не смела просить, но получила. Он смотрел на неё — и его глаза темнели. Прямо в один миг. Зрачки расширялись, затопляли радужку. — Я весь вечер мечтал об одном, — сказал он. Голос стал ниже, почти шёпотом, и этот шёпот скользнул по её коже, как прикосновение. — Не о том, чтобы с ним ссориться. Не о том, чтобы доказывать ему что-то. Я мечтал о том, чтобы поцеловать тебя. Там, за столом. Когда ты краснела, когда сбивалась, когда пыталась отвечать Джинни, а мои пальцы были у тебя между ног. Она не могла дышать. Не могла думать. Могла только смотреть на него — на его губы, которые она хотела поцеловать, на его руки, которые она хотела чувствовать на своём теле, на его глаза, которые горели тем же огнём, что и у неё внутри. — И теперь, — сказал он, — когда мы наконец одни, ты хочешь говорить о прошлом? Она покачала головой. — Нет, — прошептала она. — Не хочу. Он шагнул к ней. Взял за талию — притянул к себе. Его пальцы сжали ткань платья — сзади, там, где она не видела, но чувствовала. Прижал её к стене — спиной, холодный камень впился в лопатки, но она не почувствовала холода. Только его. — Я хочу тебя, — сказал он. — Прямо сейчас. — Драко… Он наклонился — и поцеловал её. Не жадно, не требовательно. Спокойно. Как будто у них было всё время мира. И она ответила — так же спокойно, так же уверенно. Потому что время у них было. Впервые за долгое время — было. Потом он встал у неё за спиной — так, что она почувствовала его дыхание на своей шее раньше, чем его руки. Тёплое, прерывистое, оно касалось её кожи, и она невольно выгнулась, подставляясь. Его ладони легли на её бёдра — широкие, горячие, с длинными пальцами, которые сжались сразу, крепко, почти до боли. Он притянул её к себе — так, что она почувствовала его член сквозь ткань брюк и платья. Твёрдый, горячий, он упёрся ей в ягодицы, и это простое давление заставило её закусить губу. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? — сказал он. Голос — низкий, почти рычащий, прямо у её уха, и от этого звука у неё по спине побежали мурашки, а дыхание сбилось. — Да, — выдохнула она, и голос дрожал — она не могла этого контролировать, и это бесило, но возбуждало одновременно. Он провёл ладонью по её животу — медленно, собственнически, как будто помечал территорию. Вверх, к груди. Сжал её через ткань платья — сильно, уверенно. Пальцы нашли сосок, сжали его, покрутили — и она выгнулась, прижалась к нему теснее, сама не понимая, что делает. — Ты вся дрожишь, — сказал он. — Это ты виноват. — Знаю. Он наклонился — и поцеловал её шею сзади, там, где волосы заканчивались, где кожа была самой тонкой. Его губы были тёплыми, влажными, и она зажмурилась от того, как это ощущалось — его язык, его зубы, его дыхание на том месте, которое никто никогда не целовал. Другая его рука скользнула выше — на шею. Она замерла. Никто никогда не держал её за шею. Не так. Не этими пальцами — длинными, бледными, с выступающими венами. Он не душил — просто положил ладонь, обхватил, придерживал. Большой палец гладил то место, где билась жилка — туда-обратно, туда-обратно. Она чувствовала его пульс — или свой? — и мир сузился до его пальцев на её горле, до его дыхания на её шее, до его члена, который упирался в неё сзади. Она поняла: он мог сжать. Он мог сделать больно. Он не делал. Но мог. И это знание — что она в его власти, что он держит её за горло, а она не сопротивляется, — ударило куда-то в низ живота, и она почувствовала, как внутри всё сжалось и стало влажно. Он повернул её к себе. Резко, за подбородок — свободной рукой, той, что не лежала на её шее. Заставил смотреть в глаза — сверху вниз. — Раздевайся, — сказал он. — Нет, — ответила она, удивляясь своей дерзости. — Ты первый. Он усмехнулся — и стянул рубашку через голову. Пуговицы не расстёгивал — просто рванул, ткань треснула, полетела на пол. Она смотрела на его грудь — бледную, с выступающими ключицами, с дорожкой волос, уходящей вниз, под брюки. На шрамы — старые, белые, от порезов, от заклинаний. Ей захотелось провести по ним пальцами. Она не позволила себе. — Теперь ты, — сказал он. Она потянула платье вверх — он остановил её. — Нет. Не так. Он развернул её обратно — спиной к себе. Рука на шее — снова там, где билась жилка. Он провёл пальцами по её плечам, спустил лямки платья. Ткань поползла вниз — медленно, дюйм за дюймом, открывая спину, лопатки, позвонки. Он наклонился — и поцеловал её позвоночник. Сверху вниз, от шеи до того места, где платье ещё держалось. Его язык оставлял влажную дорожку на её коже, и она выгнулась, прижимаясь к нему ягодицами, чувствуя его член сквозь ткань. — Посмотри в зеркало, — сказал он. Она открыла глаза. Зеркало висело в прихожей, прямо напротив них. Она увидела их: он сзади, в одних брюках. Его рука — на её шее. Её платье спущено до талии, грудь обнажена, соски твёрдые, торчат. — Видишь? — сказал он. — Ты моя. Он начал целовать её плечи — сзади, прижимаясь губами к коже, покусывая, облизывая. Его рука скользнула с её шеи на грудь — сжал, покрутил сосок, потянул. Она застонала. Другая же рука мягко проскользила от колена до кромки кружева, вызвав тем самым тонну мурашек по всему телу, и погладила клитор. Ластовица ее трусов моментально стала неприлично влажной. И в тот же момент его пальцы скользнули под ткань — и вошли в неё. Два сразу. Она вскрикнула — он не зажимал ей рот, и звук вырвался, громкий, срывающийся. — Вот так, — сказал он. — Хочу тебя слышать. Пальцы двигались внутри неё — быстро, глубоко, нащупывая то самое место, от которого у неё темнело в глазах. Его член упирался ей в ягодицы — он двигал бёдрами, толкался в такт пальцам, и она чувствовала, как скоро сорвется. — Драко, — простонала она. — М-м-м? — Войди в меня. — Не торопись. Он ускорил пальцы. Она кончила — быстро, неожиданно, сжимаясь вокруг его пальцев, выгибаясь, впиваясь ногтями в его бёдра сзади. Он не убрал руку — продолжал двигать пальцами, пока она не перестала дрожать. Он убрал пальцы. Сдвинул трусы в сторону — не снимал, просто отодвинул ткань. Его член упёрся во влажный вход. Она почувствовала его — горячий, пульсирующий, готовый. — Продолжай смотреть в зеркало, — сказал он. Она затуманенным взглядом снова посмотрела на их отражение. Он вошёл в неё сзади. Резко, глубоко, до конца. Она вскрикнула — и не зажала рот. Он двигался — жёстко, быстро, вколачиваясь в неё, держа её за бёдра, за талию, за волосы. Каждый толчок отдавался в ней — глубоко, остро, вышибая стоны. Она смотрела в зеркало. На его лицо, искажённое страстью. На свои глаза, расширенные, почти безумные. На его руку на её шее — пальцы не сжимались, но она чувствовала их тяжесть. — Повернись, — сказал он, выходя из нее. Малфой подхватил её и понёс её в спальню. Драко опустил её на кровать, навис сверху — и снова вошел в нее. — Смотри на меня, — сказал он. Она смотрела. Он двигался — медленно, глубоко, почти нежно. Его глаза — серые, почти прозрачные — не отрывались от её лица. — Быстрее, — прошептала она. Он ускорился. Она сжималась вокруг него, подмахивала бёдрами, ловила ритм. — Ещё, — выдохнула она. Он вколачивался в неё — жёстче, быстрее, глубже. Кровать скрипела. Его пальцы на её шее чуть сжались — не больно, но ощутимо, напоминая, кто здесь главный. Она кончила — от этого сжатия, от его дыхания, от его глаз. — Да, да, да, — стонала она, не сдерживаясь, не зажимая рот, — да… Он замер. Кончил в неё. Рухнул сверху. Его рука соскользнула с её шеи. Он уткнулся лицом в её плечо. — Не говори ничего, — сказал он. — Дай отдышаться. Она не стала говорить. Только прижалась ближе.

***

Они лежали в темноте, тяжело дыша, и тишина была такой плотной, что можно было потрогать — она наваливалась на плечи, на грудь, на лицо, заставляла слушать, как бьётся сердце и как медленно выравнивается дыхание. Драко первым нарушил молчание — потянулся к тумбочке, взял палочку, наколдовал очищающие чары. Тепло скользнуло по телу, собирая влагу, запах, следы их недавней близости — и она почувствовала, как кожа становится чистой, сухой, но внутри всё ещё пульсировало, напоминая о том, что было. Он замер. Палочка застыла в руке, он смотрел на неё — сверху вниз, с высоты своего роста, даже лёжа, и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Не напряжение — нет, напряжение было в теле, в сжатых пальцах, в том, как он прикусил губу, прежде чем заговорить. — Ты принимаешь противозачаточное зелье? — спросил он. Голос — ровный, спокойный, как будто спрашивал о погоде. Но в глазах — что-то другое, то, что она не сразу заметила, потому что сама ещё не вернулась из того места, куда он её унёс. Она кивнула. Не сразу — через секунду, потому что поняла, что он имел в виду. Она пила его всё время — с того самого момента, как начала жить половой жизнью. Когда встречалась с Майклом. Он не сказал ничего. Только сжал челюсть — желваки заходили под кожей, и она увидела, как напряглись мышцы на шее, как он отвернулся, чтобы не смотреть на неё. — Драко, — позвала она. Голос — тихий, неуверенный. — Всё нормально, — сказал он. Но это «нормально» прозвучало так, как звучат слова, которые не хотят говорить, которые выталкивают из себя через силу, потому что если промолчать — станет ещё хуже. Повисла пауза. Она смотрела на его профиль: острый нос, сжатые губы, тени под глазами, которые стали глубже, чем были утром. Он думал о чём-то своём — о Майкле, о её прошлом, о том, что она принимала это зелье не для него, а для кого-то другого будучи за мужем за ним, и это знание, которое она не могла отменить, висело между ними, как занавес, который нельзя раздвинуть. Чтобы разрядить обстановку, она решилась. Села, обхватив колени руками, и почувствовала, как простыня соскользнула, открывая грудь — но ей было всё равно. Ей нужно было спросить. Нужно было узнать. — Я хотела спросить, — сказала она. — В тот вечер, когда мы поругались из-за Майкла, я кое-что почувствовала. Это была магическая связь нашего брака. Что тогда было? Он повернул голову. Посмотрел на неё — удивлённо, как будто не ожидал этого вопроса, как будто сам уже забыл, а теперь воспоминание вернулось и ударило под дых. — Ты серьёзно хочешь знать? — спросил он. — Да. Он усмехнулся — криво, почти смущённо, и в этой усмешке не было привычного сарказма, только неловкость, которую она видела на его лице всего несколько раз. Отвёл взгляд и уставился в потолок. — Это был Блейз, — сказал он. — Идиот. Подстрекатель. Сказал, что я должен поцеловать другую. Чтобы ты почувствовала. — Блейз? — она удивилась. — Вы действительно ещё дружите? — Ну, не только гриффиндорцы сохраняют дружбу, — сказал он, и в голосе проскользнула та самая привычная усмешка, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — И где он сейчас? — В Лондоне. Периодически достаёт меня своим присутствием. Она хотела спросить ещё — но он продолжил, и она замолчала, слушая. — Я поцеловал девушку в баре. Она была из компании. Высокая, блондинка, — он поморщился, вспоминая. — В облегающем красном платье. Я даже не спросил, как её зовут. Она смотрела на него. В груди что-то кольнуло — не боль, нет, скорее странное, острое чувство, которое она не хотела называть ревностью, но оно было похоже. — А потом? — спросила она. — Потом появился её парень. Здоровенный, как шкаф, с бычьей шеей. Он нас выгнал. Мы бежали через кухню — там были кастрюли, сковородки, повара орали. Блейз перепрыгнул через разделочный стол, я за ним. Она представила эту картину: Драко Малфой, в идеальной рубашке и брюках, которые она видела на нём тем вечером, убегает через кухню, перепрыгивает через кастрюли, а повара матерятся им вслед. Представила — и рассмеялась. Не сдержалась. Смех вырвался сам, и она не могла его остановить. — Вы не меняетесь, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Знаю. Она помолчала. Потом, не удержавшись, спросила — тихо, почти шёпотом, чтобы он не подумал, что ей не всё равно: — Она была красивая? Он повернулся к ней. В глазах — чёртики, те самые, от которых у неё внутри всё переворачивалось, и она поняла, что он знает, что она ревнует, и ему это нравится. — Ты ревнуешь? — спросил он. — Просто любопытно. — Не такая красивая, как ты, — сказал он. — И не такая умная. И не такая… — он замолчал, подбирая слово, и она видела, как он ищет его, перебирает в голове, останавливается на том, что не может выразить, — не такая. Она почувствовала, как к щекам приливает кровь. Отвернулась — но он взял её за подбородок, повернул обратно, и его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. — Я никого не хочу, кроме тебя, — сказал он. — Ты поняла? Она кивнула. Он отпустил её. — Хорошо.

***

Он не стал ждать. Не спросил. Просто опустился ниже, и она почувствовала его дыхание на своём бедре — тёплое, прерывистое, и от него по коже побежали мурашки. Он не касался губами — только дышал, и этого было достаточно, чтобы низ живота сжался в ожидании. — Грееейнджер, — протянул он, и его голос — низкий, вкрадчивый — скользнул по её коже, как прикосновение. — Давай немного поиграем? Она замерла. Сердце подскочило и заколотилось где-то в горле. — Что? — выдохнула она. — Не бойся. Он не дал ей ответить. Наклонился — и провёл языком по её промежности, медленно, широко, от входа до клитора. Она вскрикнула — и тут же зажала рот рукой, но он убрал её пальцы, не спрашивая, не объясняя — просто убрал. — Не надо, — сказал он. — Хочу слышать. Она застонала — не сдержалась. Он лизнул снова — теперь точечно, кружа вокруг клитора, и она чувствовала, как он обводит круги — медленно, дразняще, — как язык становится то мягким, то жёстким, как он втягивает клитор в рот, посасывает, отпускает. — Я понял, что тебе нравится, когда мой язык здесь, — сказал он, и его голос вибрировал прямо на её коже. Она выгнулась — и застонала уже громче, не в силах сдерживаться. — И когда мои руки здесь, — добавил он, и два пальца вошли в неё одновременно, глубоко, без предупреждения. Она закричала — и снова не зажала рот. Его пальцы двигались внутри неё — в такт языку, в такт её дыханию, в такт тому, как она сжималась вокруг них. — А теперь проверим, нравится ли тебе что-то другое, — сказал он. Она не поняла, что он имел в виду — пока его палец не скользнул ниже, не провёл по анальному отверстию, легко, почти невесомо. Язык при этом не отрывался от клитора — кружил, лизал, дразнил. Она дёрнулась. Резко, испуганно, инстинктивно. — Понял, — сказал он, и палец исчез. — Анальная стимуляция не подходит. Она выдохнула — с облегчением, с благодарностью — и расслабилась. Но расслабление длилось недолго. Он шлёпнул по клитору. Легко — но ощутимо. Совершенно неожиданно. — О Боже, Драко! — она вскрикнула, дёрнулась, но он удержал её бёдра — широкой ладонью, крепко, не давая закрыться. — Ты что творишь?! Он поднял голову. В глазах — хищная усмешка, от которой у неё внутри всё перевернулось. Он смотрел на неё — изучал, сканировал, запоминал её реакцию, каждую морщинку, каждую тень на лице, каждую дрожь в теле. — Значит, нравятся острые ощущения, Грейнджер, — сказал он. — Вы открываетесь с новой стороны, госпожа помощник министра! — Не издевайся, Малфой! — А как тебе вот это? — спросил он и, не дожидаясь ответа, наклонился к её груди. Поцеловал сосок — медленно, влажно, обводя языком, втягивая в рот, отпуская. Потом — прикусил. Не больно — но ощутимо, остро, так, что она выгнулась и вцепилась в его волосы. — А-а-ах! — вырвалось из неё. — Запомнил, — сказал он, отрываясь. — Укусы у нас в фаворе. Она не успела ответить. Он поднялся на локтях, навис над ней. Посмотрел в глаза — серьёзно, почти гипнотически. Его зрачки расширились, затопили радужку, и она видела в них своё отражение — растрёпанную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом. — Грейнджер, я хотел поставить тебя на колени в том платье на банкете и трахать твой чудесный милый ротик, пока не кончил бы в него, — сказал он. Голос — низкий, ровный, как будто он обсуждал погоду. Но глаза — глаза горели. Она стала красной. Сначала щёки — жар разлился по лицу, потом шея, потом грудь. Она чувствовала, как кровь приливает к коже, как становится жарко, как внутри всё пульсирует в такт его словам. Рот открывался и закрывался — она не могла выдавить ни звука. Слова застревали в горле, язык отказывался слушаться. Она смотрела на него — и чувствовала, как её зрачки расширяются, как мир сужается до его лица, его губ, его рук, которые лежали на её бёдрах и не двигались. Он заметил. Его брови взлетели вверх — он был обескуражен. И восхищён. — Грейнджер, — сказал он, — ты мне нравишься с каждой секундой всё больше и больше. Пошлые словечки - галочку поставил! Она не успела ответить. Он взял её руку — резко, требовательно — и положил себе на член. Твёрдый, горячий, пульсирующий. Она чувствовала его — каждый миллиметр, каждую пульсацию, каплю смазки на головке. — Любишь похвалу, может быть? — спросил он. — Ты же любила, когда тебя хвалили учителя в школе. Обхвати мой член рукой, Грейнджер. Она как заворожённая смотрела на него. На его глаза — серые, почти прозрачные, которые в темноте казались чёрными. На его губы — чуть приоткрытые, влажные. На его руки — на её запястье, направляли, не давали отдернуть. Между ног было так мокро, что это не укладывалось в голове. Она чувствовала, как влага стекает по бедру, как простыня под ней становится влажной. Она не понимала, что он с ней делает. Не понимала — и не хотела понимать. Она обхватила его член. Пальцы сомкнулись — она чувствовала его горячую плоть, пульсацию, как он дёрнулся от её прикосновения. Начала двигать рукой — медленно, неуверенно, учась, пробуя, запоминая. Он погладил её по голове. Нежно — почти ласково. Пальцы зарылись в её волосы, гладили, перебирали пряди. — Вот тааак, — сказал он. Голос — хриплый, сбившийся. — Моя девочка. Да… Она посмотрела на него. На его глаза — прикрытые, затуманенные. На его губы — приоткрытые, влажные. На его лицо — расслабленное, без маски, без защиты. И вдруг поняла, что хочет его поцеловать. Не так — страстно, жадно, как он целовал её. А по-другому. По-своему. Она потянулась — и поцеловала. В губы — мягко, почти робко, пробуя, спрашивая. Он замер — не ответил, не отстранился. Она поцеловала его скулу — колючую от щетины. Потом — шею, там, где билась жилка, где пульс отбивал бешеный ритм. Потом — грудь, где сердце колотилось так же сильно, как её. — Понял, — сказал он. Голос — хриплый, сбившийся. — Похвала тебе тоже нравится. Она не успела ответить. Он резко перевернул её на живот. Дёрнул за бедра — поставил на четвереньки, и у неё перехватило дыхание от резкости, от его силы, от того, как легко он распоряжался её телом. Она чувствовала себя открытой, уязвимой, полностью в его власти. — А как тебе погрубее? — спросил он. Он намотал её волосы на кулак — четко, сильно, но не больно — и потянул назад, заставляя выгнуться. Она вскрикнула — от неожиданности, от ощущения, от того, как её тело поддалось ему без сопротивления. Потом застонала — потому что боль смешалась с чем-то другим, с чем-то острым, запретным. Он шлёпнул её по ягодице. Не сильно — но ощутимо. Звук хлопка разнёсся по комнате, и она почувствовала, как кожа покраснела, нагрелась, заныла. Она выдохнула. Не закричала — выдохнула, и этот выдох был громче любого крика. Он шлёпнул ещё раз. И ещё. Она только сильнее стонала — и прижималась к нему бёдрами, подавалась назад, искала его член, хотела, чтобы он вошёл. — Драко, пожалуйста, — простонала она. — Что «пожалуйста»? — спросил он, замирая. — Хочешь, чтобы я тебя оттрахал, моя маленькая шлюшка? Она вздрогнула. Слово ударило — резко, холодно, и она сжалась, инстинктивно пытаясь закрыться, стать меньше, незаметнее. Он почувствовал. Остановился. Рука, которая держала её волосы, разжалась. Ладонь легла на спину — успокаивающе, нежно. — Понял, — сказал он. — Грубые слова тебе не по душе. Он отпустил её волосы. Слегка толкнул вперёд — она охнула, потеряла равновесие и приземлилась на живот, раскинув руки. Простыня была прохладной под горячей кожей. Он навалился сверху — тяжело, горячо — и вошёл в неё. Медленно, глубоко, давая привыкнуть. Она чувствовала, как он заполняет её — каждый миллиметр, каждое движение, каждый его выдох. Она кончила почти сразу. Пара фрикций — и её накрыло, выгнуло, заставило закричать. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как пульсирует, как не может остановиться. — Блять, — сказал он. — Уже? Она не могла ответить. Только дышала — тяжело, глубоко, пытаясь вернуть себе тело, которое на секунду перестало ей принадлежать. Он не остановился. Продолжал двигаться — медленно, размеренно. Она чувствовала, как он входит в неё, как скользит по влажным стенкам, как его член пульсирует внутри — ровно, спокойно, без той спешки, которую она ожидала. Он изменил ритм — чуть быстрее, чуть глубже. Она чувствовала, как её тело снова начинает откликаться, как внутри зарождается новая волна — слабее, чем первая, но тягучая, сладкая, почти болезненная. — Ещё раз, — сказал он. Не спросил — сказал. Он двигался — ровно, методично, как будто изучал её тело заново, находил те точки, о которых она сама не знала. Его рука скользнула под неё — обхватила грудь, сжала сосок, и она выгнулась, прижимаясь к нему теснее. — Вот так, — сказал он. Она кончила в третий раз — не так сильно, как первые два раза, но дольше, растянуто, как мед, который стекает с ложки. Он замер на секунду — давая ей отдышаться, — потом начал двигаться снова. — Драко, — простонала она. — Ты… Он кончил через несколько минут. Не эффектно — просто замер, выдохнул, и она почувствовала, как его тело расслабилось, как тяжесть стала другой, более мягкой, почти невесомой. Он уткнулся лицом в её плечо. Дышал тяжело, сбивчиво. Она лежала неподвижно, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как тяжесть его тела становится привычной, почти родной. — Драко, ты тяжёлый, — сказала она тихо. — Терпи, — ответил он, и в его голосе, приглушённом её плечом, не было привычной усмешки. Только усталость. Но потом все же перевернулся и слез с Гермионы. Они лежали в тишине, пытаясь отдышаться, а в это самое время Живоглот спрыгнул с подоконника — бесшумно, как тень — и вышел из комнаты, даже не взглянув на них. Только хвост мелькнул в дверном проёме. — Он нас осуждает? — спросил Драко. — Он просто кот. — Что-то я в этом уже сомневаюсь.