Часть 10

Зона прилета аэропорта Крайстчерча пахла кофе, резиной и чем-то еще неуловимо новозеландским - может быть, влажной зеленью, которую заносило сюда вместе с пассажирами, возвращавшимися из регионов. Ева шла по коридору твердым шагом, Даниэль - чуть сзади, катя за собой два чемодана: свой и ее. Ее сумка, черная, поцарапанная в десятках перелетов, урчала колесами по линолеуму с упрямством старого верного пса. - Даниэль, отдай, - сказала она, не оборачиваясь. - Я сама. - Не отдам. - Я серьезно. - И я серьезно. - В его голосе звучала та самая ленивая усмешка, от которой у нее внутри все переворачивалось последние дни. - Ты несешь только свою маленькую сумку. Чемоданы - моя забота. - Это сексизм, - бросила она через плечо. - Это джентльменство, - парировал он. - В Австралии еще остались джентльмены. - В Новой Зеландии - нет, - ответила она, резко останавливаясь и разворачиваясь к нему лицом. - Здесь все носят сами. И я, между прочим, таскала этот чемодан по всему миру, когда ты еще в Формуле-3 гонял. Даниэль остановился, не выпуская ручек. Его темные очки съехали на нос, и она видела свои глаза в их зеркальных стеклах - злые и упрямые. - Ева, - сказал он спокойно. - Ты три дня не спала нормально. Ты плакала вчера ночью. У тебя круги под глазами размером с мою кепку. Дай мне просто довезти твой чертов чемодан до выхода. Пожалуйста. Она открыла рот, чтобы ответить - резко, колко, как умела только она, - но вдруг передумала. Выдохнула. - Ладно, - сказала она тише. - Но только до выхода. Дальше я сама. - Дальше - посмотрим, - он обошел ее, продолжая катить чемоданы, и бросил через плечо: - Идем, а то твой папа, наверное, уже заждался. Она пошла следом, сжимая в руке ремень своей маленькой сумки. Сердце билось где-то в горле - не от полета, не от усталости. От того, что через несколько метров она увидит его. Папу. Даниэль толкнул стеклянную дверь, и они вышли на улицу Свет - яркий, новозеландский, тот самый, который она помнила с детства, - ударил в глаза. Ева зажмурилась на секунду, а когда открыла их, мир перестал существовать. Потому что на нее летели дети. Джейкоб, семь лет, вихрь из светлых волос и веснушек, ворвался в ее пространство первым - обхватил за талию, уткнулся носом в живот, закричал так, что заложило уши: - Ева! Ева! Ты приехала! Я нарисовал тебе робота! Он стреляет лазерами! Смотри! Он оторвался на секунду, сунул ей под нос сложенный вчетверо лист бумаги, на котором цветными карандашами был изображен нечто с колесами, антеннами и множеством красных кружков - вероятно, те самые лазеры. Ева не успела рассмотреть, потому что следом прилетела Эмма. Четыре года, светлая косичка торчит вбок, в руках кукла с длинными волосами. Она смотрела на Еву - огромными глазами, в которых застыло недоверие, будто она не верила, что сестра действительно здесь. - Ева, - сказала она тоненьким голосом, - ты принесла мне куклу? - Принесла, - Ева опустилась на корточки, оказавшись с ними на одном уровне. Джейкоб все еще висел на ее шее, и она чувствовала, как пахнет от него - печеньем и тем неуловимым детским запахом, от которого сжималось сердце. - Конечно, - добавила она, глядя на Эмму. - И она тебя уже заждалась. Эмма моргнула, и вдруг ее лицо сморщилось - медленно, как будто она сначала не верила, что можно плакать от счастья, а потом решила, что можно. - Я скучала, - прошептала она и бросилась Еве на шею, едва не сбив с ног. Ева обняла их обоих - Джейкоба, который уже был почти слишком большим для таких объятий, топорщился и пыхтел, но не отрывался, и Эмму, маленькую, теплую, пахнущую детским шампунем. Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их, потому что дети не видели - они уткнулись лицами в ее плечи. - Я тоже скучала, - сказала она голосом, который дрожал, но она не пыталась его контролировать. - Очень. Очень сильно. Сара подошла не сразу. Она стояла в двух шагах, в легком платье в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок, на лице - улыбка, которая была одновременно радостной и сдержанной, потому что Сара всегда умела дать людям пространство. Она ждала, пока дети насытятся, пока Ева поднимет голову. - Ева, - сказала она просто. - Сара, - ответила Ева, и они обнялись поверх детских голов, неловко, но крепко. - Спасибо, что встретили. - Ты что, - Сара отстранилась, вытирая глаза уголком платка, который зачем-то держала в руке. - Ты наша семья. Конечно, мы встретили. Сара перевела взгляд на Даниэля, который все это время стоял в стороне, держа чемоданы и не вмешиваясь. Улыбнулась шире. - А ты, наверное, Даниэль? Ева столько о тебе рассказывала. Даниэль поставил чемоданы, сделал шаг вперед, протянул руку. - Даниэль Риккардо. Очень приятно. - Сара, - она пожала его ладонь, оглядывая с любопытством, но без навязчивости. - Папа Евы немного задерживается - пробка на въезде в город. Сказал, будет через пятнадцать минут. Но мы не будем ждать здесь, поедем домой, он сам подъедет. Джейкоб, который до этого вертелся у Евы под ногами, вдруг замер. Его веснушчатое лицо вытянулось, глаза округлились, и он уставился на Даниэля с выражением, которое бывает у детей, когда они видят живого супергероя. - Даниэль Риккардо? - переспросил он благоговейно. - Тот самый? Из Формулы-1? Даниэль присел на корточки, оказавшись с мальчиком на одном уровне. Улыбка у него была мягкая, без тени той самоуверенности, которую Ева иногда видела в паддоке. - Тот самый, - кивнул он серьезно. - Но сейчас уже бывший. Я ушел, помнишь? - Я знаю! - Джейкоб чуть не подпрыгнул на месте. - Папа смотрит все гонки! Мы вместе смотрим! Я видел, как ты… как ты… - он замялся, подбирая слова, и вдруг лицо его стало печальным, совсем по-взрослому. - Мне было грустно, когда ты ушел. Очень грустно. Папа сказал, что ты был хороший гонщик. Один из лучших. Ева почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Она перевела взгляд на Даниэля - тот не изменился в лице, только улыбка стала чуть мягче, чуть теплее. - Спасибо, Джейкоб, - сказал он тихо. - Мне тоже было немного грустно. Но знаешь что? В жизни бывают разные дороги. Иногда нужно уйти, чтобы найти что-то новое. - А теперь ты к нам приехал? - спросил Джейкоб, уже оттаивая. - Теперь я к вам приехал, - подтвердил Даниэль. - Вместе с Евой. Мальчик перевел взгляд на сестру, потом снова на Даниэля. И вдруг лицо его просветлело. - А ты знаешь Джорджа Рассела? - выпалил он с таким энтузиазмом, будто спрашивал, знает ли Даниэль, как дышать. - Это мой любимый пилот. Он такой быстрый! И он никогда не сдается! Ева не удержалась. Фыркнула - громко, неожиданно для самой себя, так что эхо разнеслось по улице. Прикрыла рот ладонью, но было поздно. Смех вырвался наружу - тот самый, настоящий, от которого у нее всегда начинали болеть щеки. - Джордж Рассел? - переспросила она, давясь смехом. - Джейкоб, серьезно? - А что? - мальчик нахмурился, не понимая, что смешного. - Он классный! У него машина не очень, а он все равно борется! Даниэль поднял на Еву глаза - с притворной обидой, но в уголках губ уже дрожала улыбка. - Вот так, - сказал он Джейкобу с тяжелым вздохом. - Я тут с твоей сестрой в одной команде работал, а она смеется, когда слышит имя Джорджа. И никакого уважения к ветеранам. - Ты не ветеран, - отмахнулась Ева, все еще всхлипывая от смеха. - Ты просто старый. - Я тебе покажу «старый», - прищурился Даниэль. Джейкоб смотрел на них с недоумением, переводя взгляд с одного на другого. Эмма, которая все это время тихо сидела на руках у Сары, вдруг заявила тоненьким голосом: - А я люблю Льюиса Хэмилтона. У него собачку зовут Роско. И он такой милый. - Милый бульдог? - переспросил Даниэль, приподнимая бровь. - Это серьезный аргумент. - Он в специальном жилете, - добавила Эмма с важным видом. - Я видела в телефоне у папы. Даниэль тихо поднялся, подошел к Еве и, наклонившись к ее уху, спросил почти беззвучно: - Они не знают? Ева слегка покачала головой и так же тихо прошептала в ответ: - Что Роско умер? Нет, конечно. Она быстро улыбнулась детям, чтобы те ничего не заподозрили, и ласково добавила уже громче: - Роско у Льюиса настоящий модник, да, Эмма? Сара, которая до этого сдерживалась, наконец рассмеялась - открыто, звонко, запрокинув голову. Она поправила на плече лямку сумки, перехватывая Эмму поудобнее. - Боже, Джейкоб, - сказала она, вытирая глаза. - Ты только что разбил сердце Даниэлю. - А что такого? - не сдавался Джейкоб. - Джордж молодой! И он британский, как мама! Мы за британцев болеем! - Твоя мама новозеландка, - напомнила Сара, открывая дверь машины. - И дедушка с бабушкой из Ливерпуля, это да. Но ты родился здесь, так что ты наполовину киви. - А Даниэль австралиец, - сказал Джейкоб задумчиво. - Папа говорит, австралийцы любят спорить. - Это правда, - кивнул Даниэль, поднимаясь. - Любим. Особенно когда проигрываем. - Ты не проигрывал, - вдруг серьезно сказал Джейкоб. - Ты выигрывал гонки. Папа показывал. Восемь штук. И еще один раз ты был почти первый, но сломалась машина. Папа тогда ругался. Ева посмотрела на Даниэля. Тот на секунду замер - едва заметно, но она уловила. Потом улыбнулся - спокойно, без горечи. - Твой папа хорошо помнит, - сказал он тихо. - Папа все помнит, - пожал плечами Джейкоб. - Он говорит, Формула - это как жизнь. Иногда везет, иногда нет. Главное - не сдаваться. Сара уже усаживала Эмму в детское кресло, застегивала ремни. Девочка болтала ногами и что-то рассказывала кукле про розовую собачку, которая, видимо, путешествовала вместе с ними. - Джейкоб, полезай на свое место, - скомандовала Сара, кивнув на заднее сиденье. - Даниэль, садись вперед. Ева с детьми. - А я хочу с Даниэлем! - заныл Джейкоб. - Он мне расскажет про Джорджа! Ева прыснула снова, но на этот раз сдержалась - прикрыла рот ладонью, чтобы не обидеть мальчика. Даниэль обернулся к Джейкобу, который уже забирался в кресло, и подмигнул. - Про Джорджа расскажу, - пообещал он. - Но только если ты пообещаешь, что не станешь болеть за него на следующей гонке. Джейкоб задумался. Лицо его выражало глубочайший внутренний конфликт. - А за кого тогда? - спросил он наконец. - За любого другого, - серьезно ответил Даниэль. - Хоть за Ферстаппена. Джейкоб скривился так, будто ему предложили съесть ложку горчицы. - Ферстаппен - это… папа говорит, он гений, но характер тяжелый. - Папа мудрый человек, - усмехнулся Даниэль, закрывая дверцу за мальчиком. Сара уже сидела за рулем, поправляя зеркало заднего вида. Она бросила быстрый взгляд на Еву, потом на Даниэля - тот как раз усаживался на переднее пассажирское. - Ты ему понравился, - тихо сказала Ева, когда он пристегивался. - Это потому, что я не сказал, что болею за Ферстаппена, - ответил Даниэль. - А ты болеешь? - Я болею за себя, - улыбнулся он. - Но уже не играю. Сара завела двигатель. Машина мягко тронулась, выезжая с парковки аэропорта на главную дорогу. Эмма сзади уже пела какую-то песенку про овечек, перебивая саму себя комментариями для куклы. Джейкоб вертел в руках лего-робота, но то и дело бросал взгляды на затылок Даниэля. - А правда, что ты ездил быстрее всех в Монако? - спросил он вдруг. - Почти всех, - ответил Даниэль, не оборачиваясь. - В одном году я был вторым. - А кто первый? - Один парень, который тоже умел быстро ездить. - Леклер? - догадался Джейкоб. - Нет, другой. - Ферстаппен? Даниэль промолчал. Джейкоб вздохнул с тяжелым вздохом человека, который только что подтвердил свои худшие подозрения. - Папа говорит, он робот, - пожаловался мальчик. - Твой папа прав, - сказала Ева, не оборачиваясь. - Но робот, который очень быстро ездит. - Я все равно больше люблю Джорджа, - упрямо заявил Джейкоб. - И правильно, - неожиданно поддержал Даниэль. - У Джорджа хороший вкус. Он же тебя не знает, а ты уже за него болеешь. Это называется верность. Ева повернула голову, посмотрела на него. Солнце светило в лобовое стекло, золотило его профиль - спокойный, расслабленный, с легкой улыбкой. - Ты правда не обиделся? - спросила она тихо, чтобы дети не слышали. Он повернулся к ней, и на секунду их лица оказались совсем близко. - На что? - спросил он. - На то, что семилетний мальчик из Крайстчерча предпочитает Джорджа Рассела? Ева, у меня нет иллюзий. Я знаю, кто я сейчас. - И кто же? - Человек, который везет тебя домой, - ответил он просто. - И этого достаточно. Сара бросила на Еву быстрый взгляд в зеркало заднего вида - и улыбнулась чему-то своему. Машина ехала по шоссе, огибая пригороды Крайстчерча. За окном мелькали зеленые холмы, стада овец, низкие домики с верандами. Небо было высоким и синим, почти прозрачным. Ева смотрела в окно и думала о том, что дом - это не только место. Дом - это люди, которые ждут. Которые смотрят гонки и помнят, какие пилоты выигрывали. Которые рисуют роботов с лазерами и просят куклу с волосами, которые можно расчесывать. Которые говорят «ты похудела», когда на самом деле хотят сказать «я скучал». - Ева, - позвал Джейкоб с заднего сиденья. - М-м-м? - А Даниэль останется у нас на ужин? Ева посмотрела на Даниэля. Тот смотрел на нее. - Останется, - ответила она. - У нас Сара штрудель испекла. - С малиной? - оживился Даниэль. - С яблоками, - ответила Сара. - Но малиновое варенье отдельно. - Тогда я остаюсь, - объявил Даниэль. - Я вообще могу остаться навсегда, если будут штрудели. - Папа не разрешит, - сказал Джейкоб серьезно. - Он говорит, в доме и так много ртов. - Джейкоб, - строго сказала Сара. - Не выдумывай. Папа ничего такого не говорил. - Говорил, - упрямо сказал Джейкоб, надувая губы. - Я слышал. Когда ты в прошлый раз уезжала, Ева. Папа сказал маме: «Этот Макс - лишний рот, который мы не кормили и кормить не будем. Никому он тут не нужен». В машине повисла тишина. Ева замерла, почти не дыша. Сара резко посмотрела в зеркало заднего вида, на Еву, и в этом взгляде было что-то виноватое, испуганное, как у человека, которого поймали на месте преступления. - Джейкоб! - рявкнула она тихо, но весомо. - Мы не говорим чужих разговоров. - Но это был не чужой разговор! - не сдавался мальчик. - Ева своя! И папа правду сказал. Он всегда говорит правду. Он сказал, что тот дядька… ну, Макс… даже ни разу сюда не приехал, когда Еве было плохо. А настоящие люди приезжают. Даниэль смотрел прямо перед собой, на дорогу, и лицо его было непроницаемым. Только желваки чуть двигались - едва заметно, но Ева увидела. - Джейкоб, - сказала она тихо, не оборачиваясь. - Давай сейчас не будем. Хорошо? - Почему? - удивился мальчик. - Он же плохой. Папа сказал. А Даниэль хороший. Он приехал. Эмма, которая до этого возилась с куклой, вдруг подняла голову и заявила тоненьким голосом: - А Макс - это который звонил, и мама плакала? - Эмма! - Сара чуть не вылетела из кресла. - Никто не плакал. - Ты плакала, - спокойно сказала Эмма. - Я видела. Ты думала, я сплю, а я не спала. Ты сказала папе: «Она там с этим… с ним… а он ее опять…» а папа сказал: «Пусть приезжает домой. Мы ее спрячем. Никто ее не найдет». Ева закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух в машине вдруг стал слишком плотным, слишком горячим, слишком полным всего, что она старалась забыть. - Джейкоб, - сказала она, открывая глаза и поворачиваясь к брату. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало. - Расскажи лучше про свой самолет. Джейкоб замер. Рот его, уже открытый для очередного разоблачения, медленно закрылся. Глаза моргнули. - Какой самолет? - Тот, который ты строишь. Сара мне писала. Из картона, да? С крыльями из пенокартона? Лицо мальчика преобразилось. Обида и возмущение испарились, уступив место восторгу. - Ты знаешь?! - он чуть не подпрыгнул в детском кресле, насколько позволяли ремни. - Он почти готов! У него размах крыльев - вот такой! - он развел руки так широко, как только мог, едва не задев Эммину куклу. - Папа помогал с фюзеляжем, потому что я сам ровно не вырезал. А двигатель я из пластиковой бутылки сделал! И пропеллер крутится! Смотри! Оба его пальца засеменили в воздухе, изображая вращение пропеллера. - И он летает? - спросил Даниэль с переднего сиденья, повернув голову. - Пока нет, - честно признался Джейкоб. - Но мы с папой запускали его с крыльца. Он пролетел аж до кустов! Правда, упал и сломал крыло. Но я починил. Скотчем. - Скотч - великая вещь, - серьезно кивнул Даниэль. - Ага! - Джейкоб просиял. - Папа говорит, на скотче мир держится. И на изоленте. Но у меня только скотч. - Джейкоб, - вмешалась Сара, сворачивая на тихую улочку, - не придумывай. Папа сказал: «На скотче держится плохое настроение, потому что его можно заклеить». А мир на любви держится. - Тоже правильно, - согласился мальчик с видом знатока. Эмма, которая до этого ревниво прижимала к себе куклу, вдруг заявила: - А у меня есть домик для куклы. Папа сделал из коробки. И там есть окошко, и занавески из носового платка. - Красивый? - спросила Ева. - Очень! - Эмма кивнула с такой серьезностью, будто речь шла о Букингемском дворце. - Можно, я тебе покажу? - Обязательно. - И ты приехала надолго? - спросил Джейкоб, уже успокоившись и глядя на сестру с надеждой. - На несколько дней, - ответила Ева. - А потом мы с Даниэлем поедем в горы. Но я вернусь. - А Даниэль тоже вернется? Ева бросила быстрый взгляд на Даниэля. - Если позовете, - сказал он. - Зовем! - хором заорали дети. - Тогда вернусь, - легко ответил Даниэль. Сара рассмеялась, сворачивая на подъездную дорожку. Дом показался из-за деревьев - белый, с синей крышей, с верандой, где стояли старые плетеные кресла. Ева знала их еще с детства - папа переплетал их каждые пять лет новыми веревками, но форма оставалась той же. - Мы приехали! - объявила Сара, паркуясь. Ева вылезла из машины и потянулась, разминая затекшую спину. Воздух был влажным и сладким - пахло цветущим жасмином и мокрой землей. Где-то вдалеке лаяла собака, и это было так по-домашнему, что у нее защемило в груди. Она открыла заднюю дверь, чтобы забрать детей. Эмма уже спала. Спала, привалившись щекой к кукле, розовая коробка от которой валялась на полу. Ее рот был приоткрыт, светлые ресницы дрожали во сне. Джейкоб тоже клевал носом, но держался из последних сил, моргая и тряся головой. - Я не сплю, - пробормотал он, когда Ева потянулась к его ремню безопасности. - Я просто глаза закрыл. - Конечно, - согласилась Ева, отстегивая его. - Просто отдохнул в пути. - Ага, - сказал он и выключился прямо у нее на руках. Даниэль подошел сзади, бесшумно, как кот. - Давай, я возьму, - сказал он тихо. - Ты если упадешь с ним, тебя Сара потом не откачает. - Я не упаду, - начала было Ева, но Даниэль уже взял мальчика из ее рук - бережно, как что-то очень хрупкое. Джейкоб даже не проснулся. Только вздохнул во сне и прильнул щекой к плечу Даниэля, обхватив его за шею маленькими руками. - Идем, - сказал Даниэль, кивая в сторону дома. - Я отнесу его. Сара уже открыла входную дверь, осторожно оглядываясь на спящую Эмму, которую Ева взяла на руки. Девочка была легкой, почти невесомой, и пахла печеньем и солнцем. - В спальню, - прошептала Сара, показывая рукой. - Первая дверь налево, там две кровати. Я их уже приготовила. - Я потом разберу чемоданы, - сказала Ева, переступая порог. - Иди, иди, - отмахнулась Сара. - Я сама. Дом внутри был таким, как она помнила - пахло деревом, старыми книгами и чем-то сладким, что, наверное, допекалось в духовке. Прохлада от кондиционера обдала лицо, и Ева на секунду зажмурилась от удовольствия. Она прошла в спальню, положила Эмму на кровать. Девочка заворочалась, пробормотала что-то про куклу, но не проснулась. Ева накрыла ее легким одеялом и постояла секунду, глядя на маленькое лицо, на разметавшиеся по подушке светлые волосы. Даниэль аккуратно опустил Джейкоба на вторую кровать. Мальчик тут же свернулся калачиком, подтянув колени к животу, и засопел. - Милые, - прошептал Даниэль, выпрямляясь. - Спасибо, - так же тихо ответила Ева. - Что помог. - Они легкие. - Ты тоже когда-то был легким. - Давно, - усмехнулся он. Они вышли из спальни, притворив за собой дверь. - Чемоданы, - вспомнила Ева. - Я сейчас вытащу свои вещи, чтобы ты мог… - Ева, - перебил Даниэль, - давай без «чтобы ты мог». Я сам знаю, что мне делать. Она посмотрела на него - взлохмаченного после перелета, с кругами под глазами, но все еще улыбающегося. - Упрямый, - сказала она. - Как ты, - парировал он. Они вышли на крыльцо. Машина Сары стояла у калитки, багажник был открыт. Ева подошла, вытащила свой чемодан и поставила его на землю. Потом достала второй, Даниэля, но он тут же оказался рядом и перехватил его. - Я сказал, - напомнил он. - А я не слышала. - Ты специально. - Может быть. Она схватилась за ручку своего чемодана, он - за свой. Их пальцы почти соприкоснулись, и Ева почувствовала то самое - тепло, которое разливалось по коже от одного его присутствия. - Пусти, - сказал он. - Сам пусти, - ответила она. С крыльца донесся смех Сары. - Вы как дети, - сказала она, складывая руки на груди. - Я сейчас пойду штрудель доставать, а вы тут разбирайтесь. Только не передеритесь, а то соседи увидят. Сара скрылась в доме. Ева и Даниэль остались во дворе вдвоем, держась за ручки чемоданов, как два упрямых ребенка. - Три, два, один, - сказал Даниэль. - Отпускаем одновременно. - Нечестно, ты досчитаешь быстрее. - Ева, - он вздохнул с притворным отчаянием. - Дай мне просто быть мужчиной. - А дай мне просто быть женщиной, которая сама таскает свои вещи. Он сделал шаг вперед, и вдруг их лица оказались очень близко. Так близко, что она видела крошечные морщинки у его глаз и отражение яблони в зрачках. - Я люблю тебя, - сказал он тихо, так что Сара не могла слышать. - И я хочу таскать твои чемоданы. Пожалуйста. Она опешила. Слова повисли в воздухе - легкие, как утренний туман над садом, но тяжелые, как весь ее прошлый год. Ева смотрела на Даниэля, на его спокойное лицо, на то, как он сказал это - без надрыва, без драмы, как будто сообщал, что сегодня вторник и на завтрак будут блины. Ее пальцы разжались сами. Ручка чемодана осталась в его руке. - Вот так, - сказал он тихо, наклонился и поцеловал ее в щеку - коротко, сухо, почти по-дружески, но губы задержались на секунду дольше, чем нужно для простого приветствия. Потом он подхватил оба чемодана и пошел к дому, оставив ее стоять посреди двора с открытым ртом. - Я… - начала Ева, но он уже скрылся за дверью. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как щека горит там, где он прикоснулся губами. Сердце билось где-то в горле, и она никак не могла понять - то ли бежать за ним, то ли остаться на месте, чтобы прийти в себя. - Идиот, - прошептала она себе под нос. Но улыбка уже расползалась на лице - противная, счастливая, которую невозможно было спрятать. В этот момент со стороны улицы послышался шум мотора. Ева обернулась. На подъездную дорожку медленно заезжала машина. Старый серебристый универсал, который она помнила с тех пор, как научилась ходить. Капот выцвел на солнце, бампер был кое-где подвязан проволокой - папа все собирался поменять, но все как-то не доходили руки. На заднем стекле висела игрушечная собачка, которую Эмма прилепила на присоске в прошлом году. Двигатель чихнул и заглох. Водительская дверь открылась с протяжным скрипом - тем самым, который Ева узнала бы из тысячи. Из машины вышел он. Томас Блэк был невысоким, крепким, с седыми висками и руками, которые строили этот дом, чинили эту машину, обнимали ее, когда она плакала. На нем была клетчатая рубашка с закатанными рукавами - она видела на фото, что Сара купила ему новую на прошлый день рождения, но он, кажется, так и носил старую, любимую, вылинявшую после сотен стирок. Джинсы в заплатках. Кеды, которые он сам заклеивал суперклеем. И улыбка. Та самая улыбка, от которой у Евы всегда подкашивались колени, даже когда она была маленькой и падала с велосипеда, даже когда принесла из школы тройку по математике, даже когда уезжала в Европу и думала, что не вернется. Он смотрел на нее поверх крыши машины - и глаза его были мокрыми. - Папа, - выдохнула Ева. - Ева, - сказал он, и голос его дрогнул. Она побежала. Не помня себя, не думая о том, что Даниэль смотрит из окна, что Сара на кухне режет штрудель, что соседи могут увидеть и потом обсуждать за забором. Просто побежала - потому что год - это слишком долго. Потому что отцы не должны ждать. Он поймал ее, как всегда - крепко, надежно, так, что затрещали кости. Ева уткнулась носом ему в плечо, чувствуя знакомый запах - табак, бензин, машинное масло и тот самый дорогой парфюм, который она подарила ему несколько лет назад. Каждый раз, пользуясь им, он неизменно напоминал: «Зачем ты потратилась, дочка?» - хотя сам был совсем не беден. - Папа, - прошептала она в клетчатую ткань. - Ева, - ответил он, и его голос был глухим, потому что он прятал лицо в ее волосах. Они стояли так посреди двора - высокий седой мужчина и его взрослая дочь, которая все равно чувствовала себя маленькой девочкой, когда он обнимал ее. - Ты похудела, - сказал он наконец, отстраняясь, но не отпуская ее плеч. - Папа, все так говорят, - всхлипнула она. - Потому что это правда. - Он оглядел ее - быстро, по-отцовски, вбирая каждую деталь: бледную кожу, круги под глазами, дрожащие губы. - Но глаза - мамины. Не изменились. Ева моргнула, прогоняя слезы. - Ты тоже не изменился. Все в той же рубашке. - Она удобная, - он пожал плечами. - Сара говорит, выкинуть. А я говорю: пока мы с тобой живы, рубашку не выкинем. - Это про рубашку? - Ева улыбнулась сквозь слезы. - Это про нас, - ответил он, и в его глазах блеснуло что-то глубокое, давнее. Они постояли еще секунду, глядя друг на друга. Томас перевел взгляд на дом, и его брови чуть приподнялись. В этот момент дверь открылась, и на крыльцо вышел Даниэль. Он был без чемоданов, без куртки - успел скинуть их где-то внутри. В одной футболке, с растрепанными после перелета волосами, он выглядел почти домашним - будто жил здесь всегда. В руках он держал холщовую сумку, которую Сара, очевидно, сунула ему по дороге, шепнув что-то про продукты из багажника. Даниэль уже шагнул было вниз по ступенькам, но замер, увидев Еву и мужчину, который держал ее за плечи. Их взгляды встретились через двор. Даниэль узнал его. Не потому, что Ева показывала фото - хотя и их тоже. А потому, что это были ее глаза. Те же самые, зеленые, внимательные, с морщинками в уголках, которые появлялись, когда человек часто улыбался. Только в отцовском лице они смотрели с той спокойной мудростью, которую дают только годы и утраты. - Сам Даниэль Риккардо в моем доме, - сказал Томас, и голос его зазвучал громче, радостнее, чем за весь разговор с дочерью. - Я и не мог мечтать. Даниэль спустился с крыльца, перекинул сумку через плечо и протянул руку. - Томас, очень приятно. Ева столько о вас рассказывала. - Обо мне? - Томас усмехнулся, пожимая его ладонь. - Надеюсь, не все. А то потом стыдно будет смотреть в глаза. - Только хорошее, - улыбнулся Даниэль. - Значит, врет, - Томас подмигнул Еве. - Но я прощаю. Ева открыла рот, чтобы возразить, но отец уже переключил все внимание на Даниэля. Он отошел на шаг, оглядывая гостя с головы до ног - тем самым мужским взглядом, который все видит, все оценивает и ничего не пропускает. - Я видел все твои гонки, - сказал Томас просто. - Все, где ты участвовал. С тех пор, как Ева сказала, что вы работаете вместе. Сначала думал: «Ну, обычный гонщик, каких много». А потом посмотрел, как ты в Монако ехал - и понял, что нет. Не обычный. Даниэль чуть опустил голову - не от смущения, нет, а скорее от уважения. - Спасибо, - сказал он. - Монако было особенным. - А та гонка, где у тебя мотор сгорел за три круга до финиша? - Томас покачал головой. - Я тогда чуть телевизор не разбил. Ева потом звонила, успокаивал. - Папа! - Ева прикрыла лицо ладонью. - Ты не должен был звонить! - А кто ж тебя успокоит, если не я? - пожал плечами Томас. - Ты тогда рыдала в три ручья. Я думал, ты не выдержишь. - Жаль, конечно, что она была не твоим стратегом, - сказал отец, вздохнув с такой искренней грустью, будто речь шла о чем-то по-настоящему упущенном. Даниэль усмехнулся, перекинул сумку через плечо, чтобы удобнее было стоять. - Ну, зато она привела Макса к чемпионству, - сказал он. - И не раз. Томас поморщился так, будто съел что-то кислое. - Не будем об этом придурке, - сказал он твердо и махнул рукой в сторону дома. - У нас штрудель, а не его разборки. Он нам тут не нужен. Никогда не был нужен. Ева перевела взгляд на Даниэля. Тот смотрел на Томаса с легким уважением - и, кажется, с облегчением. Как будто боялся, что отец начнет расспрашивать, защищать, сравнивать. А он просто отмел Макса в сторону, как надоевшую муху. - Идемте, - сказал Томас, подхватывая чемодан, который все еще стоял на крыльце. - Я голодный как волк. И вы, наверное, с дороги. - С дороги, - кивнул Даниэль. - Тогда не стойте. На кухне уже горел свет, и воздух был плотным, сладким - пахло корицей, яблоками, свежей выпечкой и кофе. Сара хлопотала у стола, раскладывая салфетки, поправляя вилки, сдвигая блюдо со штруделем чуть ближе к центру. - Наконец-то! - воскликнула она, выпрямляясь и упирая руки в бока. - Я уж думала, вы там до завтра будете знакомиться. Томас, ты обувь снял? - Снял, снял, - буркнул отец, ставя чемодан у двери. - Командирша. - А то знаю я тебя. - Сара перевела взгляд на Даниэля и улыбнулась той особенной, немного виноватой улыбкой, какой улыбаются, когда уже успели загрузить гостя поручениями. - Спасибо, что сходил за яйцами. Забыла их утром в багажнике, дура старая. - Вы не старая, - сказал Даниэль, ставя сумку на стул. - И яйца были на самом видном месте. - Вот видишь, Томас? - Сара подняла палец. - Воспитанный человек. Не то что некоторые. Томас сделал вид, что не расслышал, и уселся за стол. Стол был накрыт по-домашнему, но с любовью - льняная скатерть в мелкий цветочек, которую Ева помнила еще с тех пор, когда мама расстилала ее по праздникам. Тарелки с голубой каемкой, фамильные, которые Сара доставала только для особых гостей. Стеклянная вазочка с малиновым вареньем. Масленка с маслом, скрученным в аккуратный розан. И штрудель - огромный, румяный, присыпанный сахарной пудрой, с поджаристыми краями, на деревянной доске, которую вырезал и подарил маме кто-то из соседей много лет назад. - Садитесь, садитесь, - командовала Сара, обходя стол и пододвигая стулья. - Ева, ты как обычно - с краю, чтобы было видно всех. Даниэль, ты рядом с ней, чтобы она тебя не растеряла по дороге. Томас, ты во главе, как всегда. Томас уже сидел, опершись локтями на стол, и смотрел на штрудель так, как смотрят на что-то давно желанное. - Сара, - сказал он, - ты богиня. - Знаю, - ответила Сара, садясь напротив Евы. - Но тебе полезно это слышать. Она разрезала штрудель - хруст корочки разнесся по кухне - и начала раскладывать куски по тарелкам. - Ева, варенье? - спросила она, протягивая вазочку. - Да, пожалуйста. - Даниэль, тебе без сахара, я помню. Ева говорила. - Сара пододвинула к нему чашку кофе и положила на блюдце маленькое печенье - домашнее, овсяное, с шоколадной каплей. - Это по такому случаю испекла. Надеюсь, ты любишь шоколад. - Обожаю, - сказал Даниэль. - Вот и отлично. А то Томас не любит, говорит, зубы болят. - Не болят, - проворчал Томас, жуя штрудель. - Просто я предпочитаю без сладкого. Садись уже, ешь, не командуй. - Я сяду, когда вы все будете сыты, - отрезала Сара. - Тогда ты никогда не сядешь, - вздохнул Томас. - Вечно ты себя на последнее место ставишь. - Потому что я мать, - сказала Сара просто. - Матери едят последними. Ева посмотрела на нее - на эту женщину, которая не была ее матерью по крови, но стала матерью по праву заботы и любви. На ее руки, вечно в муке и масле. На ее улыбку, которая появилась в этом доме вместе с ней, когда Еве было уже за двадцать. Она любила ее. Наверное, так и рождается любовь - не с кровью, а с пирогами, с заботой, с тем, что кто-то просто берет и остается. - Сара, - сказала Ева. - Посиди с нами, пожалуйста. Сара замерла с половником в руке. Посмотрела на нее - и вдруг улыбнулась той улыбкой, от которой у Евы защипало в носу. - Ну, раз просишь, - сказала Сара, отставила половник и села. Придвинула к себе маленькую тарелку, положила кусок поменьше - диетический, как она всегда говорила, хотя никто не понимал, зачем женщине ее комплекции диета. - Я за вас пью, - сказал Томас, поднимая чашку с чаем. - За то, что вы приехали. За то, что мы вместе. И за то, что этот парень, - он кивнул на Даниэля, - оказался не каким-нибудь… ну, ты поняла. - Поняла, - тихо сказала Ева. Они чокнулись чашками. Даниэль поднял свой кофе. - И за вас, - сказал он. Томас махнул рукой, мол, не за что, и принялся за штрудель. Болтали о разном. О погоде - Томас жаловался, что лето в этом году было слишком жарким для сада, помидоры выгорели на солнце. О доме - Сара рассказывала, что хочет перекрасить веранду в синий, как море, но никак не может найти подходящий оттенок. О детях - Томас с гордостью сообщил, что Джейкоб на прошлой неделе научился забивать гвозди, а Эмма выучила новое слово «антарес» и теперь вставляет его куда ни попадя. - Антарес - это звезда, - пояснила Ева Даниэлю. - Самая яркая в созвездии Скорпиона. - Откуда Эмма знает про звезды? - удивился Даниэль. - Я показываю, - сказал Томас. - У меня телескоп на чердаке. Старый, еще от моего отца. По вечерам, когда небо чистое, выходим во двор, смотрим. Джейкобу нравится про планеты, а Эмме про звезды, которые красные. - Антарес - красный гигант, - добавила Ева. - Слушай, - Томас посмотрел на Даниэля, - а ты на звезды смотришь? - Стараюсь, - ответил Даниэль. - Но в Австралии небо такое, что можно только смотреть и молчать. - Правильно, - кивнул Томас. - Звезды любят тишину. Сара встала, чтобы подлить чаю, и по пути выглянула в коридор, откуда доносился детский сад - сперва бормотание, потом возня, потом требовательный голос Джейкоба. - Я не сплю! Я просто лежу! - Ага, лежи, - отозвалась Сара, но голос ее звучал мягко. - Вставайте, заходи, штрудель уже давно готов. Через минуту в кухню влетел сонный, взлохмаченный Джейкоб, за руку таща за собой Эмму. Девочка была еще сонной - терла кулачком глаза, но куклу не выпускала. - Мы проспали? - спросил Джейкоб, оглядывая стол. - Вы поспали, - поправила Сара. - Садитесь, пока пирог еще теплый. Дети залезли на стулья - Джейкоб рядом с Даниэлем, Эмма на колени к Еве. В кухне стало тесно и шумно. Эмма ковыряла штрудель ложкой, макая его в варенье и облизывая. Джейкоб рассказывал про свой самолет, перебивая самого себя вопросами о Формуле-1. - А ты гонял в дождь? А ты боялся? А у тебя была авария? А больно было? Даниэль терпеливо отвечал: да, да, была, немного, потом прошло. Томас смотрел на них, и улыбка его становилась все мягче, все спокойнее. Сара подливала чай, подкладывала печенье, поправляла салфетки. За окном медленно серело. Новозеландское солнце клонилось к закату, и тени от деревьев вытягивались, ложились длинными пальцами на траву. - Дети, - сказал Томас, когда тарелки опустели, а чайники были выпиты. - Идите умываться и спать. - Но мы только встали! - возмутился Джейкоб. - Вы встали два часа назад, - спокойно сказал Томас. - Уже вечер. Эмма спит на ходу. Эмма действительно клевала носом, привалившись к Евиному плечу. Кукла выпала из ослабевших пальцев и лежала на столе - безволосая, с раздвинутыми в улыбке пластмассовыми губами. Видимо какая-то другая. - Иди, дочка, - Сара взяла ее на руки. - Завтра наиграешься. Ева никуда не денется, и Даниэль тоже. - Они уедут, - прошептала Эмма, уже закрывая глаза. - Вернутся, - пообещал Томас. - Сказали же. Эмма вздохнула и уснула у Сары на плече. Джейкоб сопротивлялся дольше - плелся по коридору, спотыкаясь, бормоча что-то про робота и пропеллер, но Томас взял его за руку - и мальчик вдруг обмяк, признавая поражение. - Даниэль, - сказал он, уже из коридора. - А завтра ты мне про Джорджа расскажешь? - Обязательно, - ответил Даниэль. - И про роботов? - И про роботов. - Хорошо, - сказал Джейкоб и, довольный, ушел в спальню. Сара вышла с Эммой следом. Томас задержался на секунду у двери, глядя на Еву и Даниэля, которые остались сидеть за столом. - Ну что, - сказал он. - Я тоже пойду. Спать хочется, старый стал. Ева, твоя комната наверху, Даниэль - гостевая, рядом с ванной. Постели свежие, Сара подготовила. - Спасибо, папа, - сказала Ева. Томас кивнул и пошел к двери. На пороге задержался, повернулся. - Даниэль, - сказал он. - Да. - Ты береги ее. Пожалуйста. И вышел, не дожидаясь ответа. В кухне стало тихо. Лампы светили мягко, и за окном уже почти стемнело - только полоска заката оранжевыми чернилами разливалась на горизонте. Ева повернулась к Даниэлю. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на нее. - Ну, - сказала она. - Ты познакомился с моим папой. - Да, - ответил он. - И я понял, почему ты такая. - Какая? - Упрямая. Смешная. Надежная. - Он улыбнулся - устало, но тепло. - Он хороший. - Лучший, - сказала Ева. Даниэль поднялся из-за стола, закатывая рукава футболки. - Я помою, - сказал он, не спрашивая разрешения. - Ты с дороги, иди отдыхай. - Даниэль, ты гость и ты тоже с дороги, - начала было Ева, но он уже собирал тарелки, ставя их друг на друга с той привычной аккуратностью, которая выдавала в нем человека, привыкшего к порядку. - Я гость, который умеет мыть посуду, - ответил он, не оборачиваясь. - Иди. Поговори с Сарой. Я вижу, ты хочешь. Ева замерла на секунду, глядя на его широкую спину, на то, как футболка натянулась на лопатках, когда он наклонился над раковиной. - Откуда ты… - начала она. - Я тебя вижу, - перебил он мягко. - Иди. Она пошла. Сара сидела в гостиной на старом диване, поджав под себя ноги, и листала что-то в телефоне. Свет от экрана падал на ее лицо, делая его бледным и чуть уставшим, но глаза были живыми - теми самыми, которые видели слишком много, но все равно продолжали улыбаться. - Сара, - сказала Ева, останавливаясь в дверях. Та подняла голову, и телефон в ее руке замер. - Присядь, - Сара похлопала по дивану рядом с собой. - Устала с дороги? - Не очень, - Ева села, чувствуя, как старые пружины скрипят под весом. - Даниэль моет посуду. - Воспитанный мальчик, - улыбнулась Сара. - Твоя Джо хорошо его вырастила. - Он сам по себе, - ответила Ева. - Джо говорит, что он всегда был таким. Они помолчали. В доме было тихо - только вода журчала на кухне, да где-то за стеной посапывали дети. - Сара, - Ева повернулась к ней, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое, давнее. - Макс и правда звонил тебе? Сара не удивилась. Не отвела взгляд. Не сделала вид, что не расслышала. Она медленно положила телефон на подлокотник и сложила руки на коленях - жест, который Ева знала уже много лет: Сара собиралась с духом. - Да, - сказала она тихо. - Где-то чуть больше полугода назад. Ева почувствовала, как холодок пробежал по спине. Полгода. Когда она была в Европе, когда работала дни и ночи, когда думала, что никто не лезет в ее жизнь. - И что он хотел? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сара посмотрела на нее долгим взглядом - тем самым, которым смотрят матери, когда решают, сказать правду или смягчить. - Он хотел узнать, где ты, - сказала она наконец. - Сказал, что ты не отвечаешь на звонки, что он волнуется. Что у вас якобы что-то было, и он хочет это исправить. - Якобы? - переспросила Ева. - Якобы, - твердо повторила Сара. - Потому что после всего, что ты нам рассказала, я не верю ни одному его слову. - Что ты ему ответила? - Сказала, что ты в Европе, на работе, и что я не знаю, когда ты вернешься. - Сара вздохнула. - Он давил. Спрашивал адрес, просил передать, что он любит тебя, что разводится. Я сказала: «Макс, если она не берет трубку, значит, не хочет говорить. Оставь ее в покое». - Он уже тогда говорил, что разводится? - Ева усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Сара на секунду отвела взгляд. - Да, - ответила Сара. - Говорил. Что процесс запущен, что он больше не может так жить, что ты - его единственная настоящая любовь. Ева горько усмехнулась, покачав головой. - Просто он только начал говорить это мне где-то месяц назад. А до этого полгода врал, что все еще женат и «нужно время». Сара приподняла бровь - медленно, выразительно, как умеют только женщины, которые за свою жизнь насмотрелись на мужскую глупость. - Реально? - переспросила она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между удивлением и отвращением. - Ну и клоун. - Да не говори, - Ева откинулась на спинку дивана, уставилась в потолок. - Сама виновата. Не лучше же. Сара резко повернулась к ней, схватила за руку - крепко, почти больно. - Ева, - сказала она твердо. - Ты не виновата. Ни в том, что он врал. Ни в том, что любила его. Ни в том, что верила. Взрослый мужик - он сам выбирает, кому врать, а кому нет. Ты тут ни при чем. - Но я же оставалась, - тихо сказала Ева. - Возвращалась. Каждый раз, когда он звал. - Потому что ты человек, - Сара покачала головой. - Потому что у тебя есть сердце. И потому что он умел давить на нужные кнопки. Такие, как он, всегда умеют. Это не твоя вина. Ева молчала, чувствуя, как Сарины пальцы согревают ее ледяную ладонь. - Я в любом случае на твоей стороне, - сказала Сара, и голос ее стал мягче. - Всегда была. И твой папа тоже. Даже если ты иногда принимаешь дурацкие решения. Ева усмехнулась - уже легче, без прежней горечи. - Какие, например? - Например, когда ты в восемнадцать лет уехала в Испанию без знания языка и без денег, - Сара улыбнулась. - Мы с Томасом тогда чуть с ума не сошли. Но ты справилась. И мы тобой гордились. - А сейчас гордитесь? - спросила Ева. - Сейчас - особенно, - Сара сжала ее руку. - Потому что ты вернулась. Не в Европу - в себя. А это самое трудное. С кухни донесся звук закрывающегося крана, потом шаги. Даниэль появился в дверях гостиной, вытирая руки о маленькое полотенце - то самое, голубое, которое «нарушало хромосферу». - Я все помыл, - сообщил он. - И пол вытер. И мусор вынес. И нашел в холодильнике йогурт, но не стал его есть, потому что не знал, чей он. - Молодец, - серьезно сказала Сара. - Йогурт Джейкоба. Он бы тебя убил. - Тогда я спасен, - улыбнулся Даниэль. Он перевел взгляд на Еву, и улыбка его стала мягче. - Ты как? - Нормально, - ответила Ева, поднимаясь с дивана. - Разговорились. - Я пойду спать, - Сара тоже встала, поправляя халат. - Вещи Даниэля в твоей комнате, - она послала им воздушный поцелуй и добавила с лукавой улыбкой: - Не слушай отца. Она вышла из гостиной, бесшумно ступая по старому ковру, и скрылась за дверью спальни. Ева и Даниэль остались вдвоем. Он стоял у дивана, все еще держа в руке то злополучное голубое полотенце. Свет от торшера падал на его лицо, делая тени глубже, а глаза - темнее. - Вещи в моей комнате? - переспросила Ева, приподнимая бровь. - Сара сказала, что так удобнее, - ответил Даниэль. - Что твоя комната больше, и там есть свободный шкаф. - И ты согласился? - Я не спорю с Сарой. Она пугает меня. Ева усмехнулась, покачала головой. - Она не страшная. Она просто знает, что лучше. - Опасная женщина, - кивнул Даниэль. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Остановился впритык, так близко, что Ева чувствовала тепло его тела даже через тонкую ткань футболки. Она сидела на подлокотнике дивана, и он оказался прямо между ее коленей - легко, естественно, будто всегда там был. Ева не отодвинулась. Даниэль медленно поднял руки, положил ладони на ее щеки. Пальцы были прохладными - после воды, после посуды, после всего. - А, холодные, - выдохнула Ева, почувствовав, как по коже побежали мурашки. - Прости, - сказал он, но не убрал руки. Наоборот, провел большими пальцами по скулам - легонько, едва касаясь. - Ничего, - ответила она. Ева положила ладони ему на бедра - не отстраняя, не притягивая, просто держа. Чувствовала, как напрягаются мышцы под джинсовой тканью, как он замирает на секунду. - Ева, - сказал он тихо. - М-м-м? - Я хочу тебя поцеловать. Ева смотрела на него снизу-вверх, чувствуя, как его прохладные ладони все еще лежат на ее щеках. Сердце колотилось где-то в горле, но голос был ровным, когда она ответила: - А ты не хочешь сначала спросить кое-что другое? Даниэль замер. Брови чуть приподнялись, в глазах мелькнуло недоумение - и вдруг понимание. - Ева, - начал он, но она не дала ему договорить. Она положила ладони на его ягодицы - уверенно, без тени смущения - и хлопнула по ним так, что звук разнесся по тихой гостиной. Даниэль охнул - скорее от неожиданности, чем от боли. Она подтолкнула его к себе, заставляя наклониться ниже, и сама подняла голову, ловя его губы. Он чмокнул ее - коротко, почти по-детски, но в этом "чмоке" было столько нежности, что у Евы защипало в носу. - Даниэль, - сказала она, отстраняясь на миллиметр, но не отпуская его. - Ты будешь со мной встречаться? Он выдохнул - шумно, с каким-то полустоном-полусмехом. - Эй, - сказал он, и в голосе его звучало искреннее возмущение. - Это я должен был сказать. - Ты слишком долго собирался, - ответила Ева, и пальцы ее вцепились в его джинсы. - Я ждал, пока ты будешь готова, - возразил он. - А теперь я готова. Даниэль посмотрел на нее - долго, внимательно, вглядываясь в глаза, в губы, в то, как она сжимает его в своих руках, не отпуская. - Ты уверена? - спросил он тихо. - Я никогда не была ни в чем так уверена, - ответила она. - Кроме, может быть, того, что в Формуле надо ехать быстро. Это примерно на том же уровне. Он рассмеялся - тихо, чтобы не разбудить детей, но все тело его сотрясалось от этого беззвучного смеха. - Ты невыносима, - сказал он, прижимаясь лбом к ее лбу. - А ты самоуверенный, - парировала она. - Я? Это я-то самоуверенный? - он притворно возмутился. - Это ты только что хлопнула меня по заднице и предложила встречаться. - И что? - Ева приподняла бровь. - Ответ не прозвучал. Даниэль вздохнул - театрально, с притворной тяжестью. - Да, - сказал он просто. - Буду. Конечно, буду. Я только этого и ждал последние... сколько там лет? - Не важно, - она провела пальцами по его спине, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей. - Важно, что теперь ты мой. - Твой, - повторил он. - А ты моя. - Я еще не соглашалась, - усмехнулась она. - А что, есть варианты? - он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. - Нет, - ответила она честно. - Ни одного. Он поцеловал ее снова - на этот раз медленнее, глубже, без той детской торопливости. Ева ответила, пальцами вцепившись в его футболку, притягивая ближе. В гостиной было тихо, только где-то за стеной тикали часы, и луна светила в окно, и пахло штруделем и домом. Даниэль отстранился первым - тяжело дыша, с прикрытыми глазами. - Если мы не остановимся, - сказал он хрипло, - я за себя не ручаюсь. Ева улыбнулась - той улыбкой, которая была только для него: теплой, немного виноватой, очень счастливой. - Тогда не останавливайся, - сказала она. Он открыл глаза. - Ева, твои родители в соседней комнате. - Мои родители спят, - ответила она. - И ты, кажется, говорил, что не боишься Сару. - Я не боюсь, - сказал он. - Я уважаю. Это разные вещи. - Тогда иди в душ, - она отпустила его, легко шлепнув напоследок. - Остынешь. - Ты жестокая женщина, - сказал он, но глаза его смеялись. - Иди уже. Даниэль пошел к лестнице, но на полпути обернулся. - Ева? - М-м-м? - Я люблю тебя, - сказал он. - На всякий случай. Чтобы ты знала. Она смотрела на него - на его растрепанные волосы, на счастливое лицо, на то, как он стоял в полутьме гостиной, такой большой и такой родной. - Я знаю, - ответила она. - И я тебя тоже. Он улыбнулся - широко, по-детски, и скрылся на лестнице. Ева осталась сидеть на подлокотнике, чувствуя, как колотится сердце, и улыбалась в темноту. Через полчаса они оба были наверху. Даниэль - в душе, Ева - в своей комнате, перебирая вещи, которые Сара аккуратно разложила по шкафу. Его джинсы, футболки, свитер, кроссовки, стоящие у стены. Все чужое - и уже такое родное. Она взяла его футболку - ту самую, белую, в которой он был сегодня - и вдруг поднесла к лицу, вдохнула запах. Пахло морем, солнцем, им. - Ты нюхаешь мои вещи? - раздался голос от двери. Ева вздрогнула, резко обернулась. Даниэль стоял на пороге - в одних шортах, с мокрыми волосами, с полотенцем на плече. Он улыбался - той улыбкой, от которой у нее всегда подкашивались колени. - Нет, - ответила она, отбрасывая футболку на кровать. - Я просто... проверяла, чистые ли они. - И как? - он вошел, закрыл дверь. - Чистые, - кивнула она. - Врешь, - он подошел ближе. - Но мне нравится. Ева закатила глаза, но улыбка не сходила с лица. - Ложись спать, нахал. Завтра рано вставать. Он подошел, обнял ее сзади, положил подбородок на плечо. - Ты пахнешь малиной, - сказал он ей в шею. - Это штрудель. - Хороший штрудель. Она повернулась в его руках, посмотрела в глаза. - Даниэль, - серьезно сказала она. - Ты правда будешь со мной? - Правда, - ответил он. - Сколько захочешь. - А если я захочу всегда? Он моргнул. На секунду замер, потом улыбнулся - мягко, почти робко. - Тогда всегда, - сказал он. Она потянулась и поцеловала его - легко, почти невесомо - Ладно, тебе я позволяю снова вешать мне эту лапшу на уши, - рассмеялась Ева, отстраняясь. Она провела пальцами по его мокрым волосам, убрала непослушную прядь со лба. - Но только потому, что ты хорошо моешь посуду. - И это главный критерий? - притворно обиделся Даниэль. - Один из, - ответила она, чмокнула его в щеку и, взяв с тумбочки полотенце и телефон, выскользнула из комнаты. Он остался стоять посреди ее спальни, с глупой улыбкой на лице, провожая ее взглядом. - Ева, - позвал он шепотом. - М-м-м? - донеслось из коридора. - Я тебя правда люблю. - Знаю, - ответила она, и в голосе ее звенело что-то теплое, почти озорное. Ева спустилась вниз. Босиком, стараясь ступать бесшумно, прошла в гостиную и опустилась на старый диван. Тот самый, на котором час назад они сидели с Сарой. Пружины привычно скрипнули, подстраиваясь под ее вес. Она закрыла дверь в гостиную - плотно, до щелчка - чтобы никто не услышал. Тишина. Только часы тикали на стене, да где-то в саду ухал филин. Ева посмотрела на телефон. Экран загорелся, и она поморщилась, как от яркого света. 14 сообщений от Макса. Последнее - час назад: «Я знаю, что ты в Новой Зеландии. Мы должны поговорить. Я прилечу». Она не открыла. Пролистала дальше. Ландо: «ЕВА ТЫ ГДЕ Я ТЕБЕ ТАМ СВИНКУ КУПИЛ В МОНАКО ЖАРКО А У ВАС ХОЛОДНО ДАНИЭЛЬ НЕ ОТВЕЧАЕТ ВЫ ВООБЩЕ ГДЕ Я ВАС ЛЮБЛЮ ПОКА». Ева улыбнулась - Ландо оставался Ландо даже в сообщениях. Ханна. Два пропущенных. И сообщение: «Перезвони, когда сможешь. Не срочно, но хочу услышать твой голос». Ева нажала на вызов. Ханна взяла трубку после первого гудка - будто ждала. - Евааа! - прокричала девушка в трубку так, что Ева отодвинула телефон от уха. - У нас был брифинг, сейчас пила кофе с Джорджем и Кармен, еле отстала от них. Они такие милые, но Кармен болтает как... ну, ты знаешь. А Джордж все время смотрит на нее и улыбается... - Ханна, - перебила Ева, пытаясь вставить слово. - Да, да, слушаю. Ты где? Как ты? Как Даниэль? Вы уже долетели? Штрудель съели? Сара пекла же штрудель? - Ханна! - Ева не выдержала и рассмеялась. - Дай мне слово вставить. - Вставляй, - выдохнула подруга. - Эээ, а сейчас какое Гран-при? - спросила Ева, и голос ее прозвучал странно - будто она спросила, какое сегодня число, а за окном был другой год. На том конце провода повисла тишина. На секунду, на две. - Ева, - сказала Ханна медленно. - Ты серьезно? - Абсолютно. -Монако, - ответила Ханна. - Через неделю. Ты забыла? Ева закрыла глаза. Мельбурн. Первая гонка сезона. Ее работа. Ее обязанности. Мир, который вращался без нее уже почти неделю. - Нет, - сказала она. - Не забыла. Просто... выпало из головы. - Из головы? - переспросила Ханна, и в голосе ее послышалась тревога. - Ева, это не «что купить в супермаркете» выпало из головы. Это Монако. Ты там всегда была. Мекис спрашивал о тебе сегодня. Сказала, что у тебя все хорошо. - Спасибо, - тихо сказала Ева. - Не за что. Но... - Ханна замолчала, подбирая слова. - Ева, ты вообще собираешься возвращаться? Вопрос повис в воздухе - тяжелый, как свинцовое одеяло. Ева смотрела на свои босые ступни, на старый ковер, на лунную дорожку, которая тянулась от окна до дивана. - Не знаю, - ответила она честно. - Правда, не знаю. - Ох, - выдохнула Ханна. - Это серьезно. - Серьезно, - кивнула Ева, будто подруга могла ее видеть. - А Даниэль? - Ханна понизила голос, хотя в трубке и так было слышно только их двоих. - Он... ну, он знает? - Он знает, что я думаю об уходе, - ответила Ева. - Он предложил помощь. С юристом, с деньгами, с жильем. Сказал, что я могу жить в его вилле в Монако, пока не решу. - Боже, - прошептала Ханна. - Он серьезно сказал «жить в его вилле»? - Серьезно. - Ева, это... это не просто «помощь». Это... - Ханна запнулась. - Он тебя любит, да? - Говорит, что да, - Ева почувствовала, как уголки губ сами собой поднимаются. - А ты? Ева молчала. Смотрела на луну, на часы, на дверь, за которой спал Даниэль. - Кажется, да, - сказала она наконец. - Кажется, я тоже его люблю. В трубке снова тишина. Потом Ханна сказала - тихо, почти благоговейно: - Ну наконец-то. - Что? - Ева не поняла. - Ева, - Ханна вздохнула с таким облегчением, будто сбросила тяжелый груз. - Я знаю тебя десять лет. Мы вместе учились! Я видел, как ты смотрела на него в паддоке. Как улыбалась, когда он проходил мимо. Как расстраивалась, когда он ушел из команды. Ты думала, я не замечала? - Я... - начала Ева, но Ханна перебила. - Не надо. Я все понимаю. Ты боялась. Ты была с Максом, запуталась, думала, что любовь - это когда больно. А с Даниэлем тебе не больно, и ты испугалась, что это нелюбовь. Но это она, Ева. Самая настоящая. Ева прикрыла глаза. Слезы выступили - тихие, теплые. - Ты плачешь? - спросила Ханна. - Немного, - призналась Ева. - Плачь, - разрешила подруга. - Я подожду. Они молчали минуту, наверное. Ева вытирала щеки тыльной стороной ладони, Ханна дышала в трубку - ровно, спокойно, как маяк. - Ханна, - сказала Ева. - Что мне делать с Монако? - А что ты хочешь делать? - Не знаю. - Тогда не делай ничего, - просто ответила Ханна. - У тебя отпуск во вторник заканчивается, а вторник - через три дня. Мекис дал тебе три недели. Пользуйся. А если захочешь остаться - оставайся. Все будут рады. - Ты не обязана. - Мы подруги, Ева. Не обязана. Хочу. На том конце провода послышался какой-то шум - голоса, смех, звон посуды. - Мне пора, - сказала Ханна. - Ландо орет, говорит, что я должна сфоткать его с каким-то блогером. Не спрашивай, не знаю. Ева, береги себя. И передай Даниэлю, что если он тебя обидит - я прилечу в Австралию и устрою ему темную. Или в Новую Зеландию. Куда вы там полетите. - Передам, - улыбнулась Ева. - И скажи ему, что я всегда болела за него. Даже когда он проигрывал. - Скажу. - Пока. - Пока, Ханна. Звонок оборвался. Ева еще посидела на диване, глядя на потухший экран. Сообщения от Макса остались непрочитанными. Она смахнула уведомления, не глядя. Встала, поправила пижаму, бесшумно вышла из гостиной. На лестнице остановилась. Прислушалась. Наверху было тихо. Только старые половицы скрипели под ее шагами, да где-то дышал во сне Даниэль. Она вошла в свою комнату, закрыла дверь. Даниэль лежал на боку, лицом к ее подушке. Волосы уже высохли и растрепались, одна рука была вытянута - туда, где она спала бы, если бы не ушла вниз. - Ты долго, - сказал он сонно, не открывая глаз. - Звонила Ханне, - ответила Ева, забираясь под одеяло. - Ханна говорит, что устроит мне темную, если я тебя обижу? - Откуда ты знаешь? - удивилась Ева. - Она мне тоже звонила. На прошлой неделе. Сказала, что у нее большой нож и она знает, где я живу. - У нее нет ножа, - усмехнулась Ева. - А я не проверял, - Даниэль открыл глаза, повернулся к ней. - Ты плакала? - Немного, - призналась она. Он обнял ее, притянул к себе. - Из-за чего? - спросил он, и голос его был ровным - без жалости, без тревоги. Просто - спокойный. - Из-за всего, - ответила она, утыкаясь носом ему в шею. - Из-за того, что я ничего не знаю. Из-за того, что не могу решить. Из-за того, что боюсь. - Чего боишься? - Что сделаю неправильно. - А есть правильный выбор? - спросил он. - Не знаю. - Вот и я не знаю, - он погладил ее по спине. - Никто не знает. Все мы просто делаем шаг - и надеемся, что не упадем. А если упадем - встаем. И идем дальше. - Глубоко, - усмехнулась она. - Я умный, - ответил он. - Ты просто не замечала. Она подняла голову, посмотрела на него. - Даниэль, - сказала она. - А ты не боишься? - Чего? - Что я выберу не тебя. Он замер на секунду. Потом улыбнулся - той самой улыбкой, от которой у нее всегда теплело в груди. - Не будем, - сказала она, махнув рукой, и в этом жесте было что-то усталое и окончательное. - Давай спать. Даниэль посмотрел на нее, что-то хотел добавить, но передумал. Кивнул. - Давай, - согласился он. Она отвернулась к стене, подтянув колени к животу. Одеяло натянулось, открывая его плечо, но он не стал поправлять - просто подвинулся ближе, положил руку поверх одеяла, туда, где была ее талия. Не прижимал - просто держал. - Ева, - позвал он тихо. - М-м-м. - Ты не злишься? - Нет, - ответила она, и голос ее был ровным, без следа обиды. - Просто устала. Устала от прошлого, от воспоминаний, от того, что оно все время лезет, когда я пытаюсь двигаться дальше. - Тогда я закрою тему, - сказал он. - Навсегда. - Обещаешь? - Обещаю. Она повернулась к нему - медленно, все еще сжимая пальцами край одеяла. В полумраке ее глаза блестели, но слез не было. - Тяжело с тобой, - сказала она, и в голосе проступила улыбка. - Все время хочется тебя слушать. - Так слушай, - он убрал прядь волос с ее лица. - Я много чего хорошего могу сказать. - Например? - Например - завтра мы поедем к твоей маме, - тихо сказал он. - Я куплю цветы. Ты расскажешь мне про нее все, что захочешь. А потом мы вернемся, съедим остатки штруделя и будем смотреть на звезды из твоего сада. - А если пойдет дождь? - Тогда будем смотреть из окна, - он улыбнулся. - И слушать, как он стучит по крыше. Ева вздохнула - глубоко, ровно, и напряжение, державшее ее плечи, медленно ушло. - Ты умеешь успокаивать, - сказала она. - Я умею быть рядом, - ответил он. Она закрыла глаза и положила ладонь поверх его руки, все еще лежащей на ее талии. - Спокойной ночи, Даниэль. - Спокойной ночи, Ева