человечность и бумажные шары > сома & аизоме

Сома приходит сюда слишком часто, пожалуй. Ему стоило бы перестать, мол, неправильно все это, опасно даже, не для здоровья, но для разума, а то окажется поглощен прошлым, как случилось со столь многими в рейнджерах, но он все равно приползает сюда, словно собака, которую выгнали из дома, а она все никак не может, сидит часами напролет и смотрит — а перед ним, замерзая во времени и льду, дремлет она сама, Аизоме. Не жива, ни мертва, словно кошка в коробке. Ему стоило бы прекратить, потому что она утратила человечность, а лекарства от этого еще не придумали, но ему кажется, что он поступает правильно. Что все еще видит в ней человека, что приходит сюда, несмотря ни на что, говорит, как со старым другом. Потому что только так он и доказывает себе и ей, что, мол, они всего лишь люди в неудачных обстоятельствах, а не звери, в которых их обращали Хранители. Хотя, шутка ли, он и сам теперь был Хранителем. Неудачником без волшебного костюма, потому что оружие Аошимы украли. Но Соме наплевать. Он перестал заботиться об этом месте в тот момент, когда на его глазах Аошима пробил насквозь грудную клетку тигриного предводителя, и Сома вдруг осознал — ах, оказывается, я так хочу жить. Не хочу быть в этом поганом месте. Лучше бы Аизоме тоже так подумала. Лучше бы сбежала вместе с ним. Они бы жили в его мелкой тесной квартирке, он бы продолжал работать кассиром, а она нашла бы себе работу получше, потому что Аизоме всегда была умницей с хорошо подвешенным языком, да и общественность ее любила. А может, она бы не стала ничего искать, и вдвоем они бы существовали на мизерную зарплату, но зато оба живые. Счастливые, вдали от опасности. — Как дела, подруга? — начал он снова, будто Аизоме могла ему ответить из своего ледяного сна. — У нас все по-старому. Все то же вранье. Хотел бы я быть немного искренней, да боюсь, что за мной придут чистильщики под знаменем приказа Киритани. Аошима, почему же ты умер? Если бы только ты сказал Аизоме тогда, мол, покинь рейнджеров. Живи нормальной жизнью. Это я уже давно сломан, а ты еще можешь найти нормальный путь. Сома ведь знал Аошиму, знал, что тот заботился об Аизоме, злился, но наедине всегда говорил, мол, какая же она молодец, как держится. Одна из старожилов. Но Аошима умер от рук… а важно ли это было? Был ли это предводитель или маленький монстр? Факты не отменят его гибели. Смерть принесла хаос в душу Аизоме. А потом она стала чудовищем. — Без тебя так тяжело, подруга, ты бы знала. Хейкиру вообще не умеет говорить на публику, да и сам я тоже не слишком хорош. Иногда смотрю в камеру и думаю — а зачем? В чем смысл? Спросил как-то по приколу Киритани, а тот сказал, мол, как же мы без хорошего маркетинга? Его только он и беспокоит. Реклама, количество позитивных отзывов в соцсетях… Я будто идиот, выступаю в его цирке. Не понимаю, как ты каждый раз болтала на камеру. Такая морока. А может, у меня просто нет таланта. Он забарабанил пальцами по стальной кружке. Сраный кемпинг в компании обернувшейся чудовищем подруги. Кто бы ему сказал, что он будет таким заниматься? Рана на боку, полученная в грандиозной бойне, отдалась болью, и Сома подумал — чушь. Там уже все зажило. Это просто фантомная боль. И его душевные терзания были такой же фальшивкой. Он должен был сразу согласиться стать Хранителем… ради Аизоме. Ради их дружбы. А он, блин, все ныл про оплату. Кого волнуют деньги, когда на кону жизнь друзей? — Скучаю по тебе, подруга, ты просто не представляешь… Может, вернешься? К человечеству. Забудь ты про маленького монстра, хотелось сказать Соме. Не он виноват, не он убил Аошиму, а эта мерзкая система. Видел он его, этого парнишку, и подумал — нет, не злодей. Таким себя выставляет, но на самом деле забавный малый. Но он промолчал. Вздохнул глубоко, поднял голову и уставился в звезды в иссиня-черном небе, думая — хорошо было бы все это закончить. Хорошо было бы начать мирную жизнь, показать тебе, что есть что-то за местью и жизнью прошлым. Надо лишь понять, как разрушить проклятье. Надо лишь… Но Сома — это просто Сома. Он не кудесник. Потому он налил себе горячей воды в кружку, выпил залпом, чувствуя, как она обожгла глотку, и подумал — будь я смелее, ничего бы этого не случилось. Будь я лучшим другом для Аизоме. Если бы я остался, то ей было бы с кем разделить горе, когда Аошима только-только умер, не пришлось бы копить все это в себе. Но она улыбалась на камеру, а сама горевала. Моя вина. Но я исправлю. — Возвращайся, подруга. Без тебя тут так скверно. Но я разберусь. Ты только вернись, хорошо? Но тишина промолчала.