Глава 29.5 — Интерлюдия 4: Ур

      Сначала раздался пронзительный вой, когда хрупкий камень трескался и крошился. Затем за ним последовал тяжёлый, протяжный звук, похожий на стон смертельно раненого зверя. Но предсмертный крик испустило не великое чудище, а сооружение, которое можно было принять за гору.       И по нашей вине эта гора закровоточила.       Сначала медленно. Но поток всё лился и лился, раздвигая в камне новые трещины, словно сам стремился стать шире. Из трещин вырывались тонкие струи, затем брызги, а после – уже целые копья воды, пробивавшие склон горы.       Эта «плотина», питавшая водные пути Империи, по которым ходили их «лодки», казалась способной выстоять, несмотря на наши действия. Изрешечённая, изливавшая могучие потоки на окрестную землю, и всё же ещё остававшаяся целой.       Каэ, моя правая рука, уже почти вздохнула с облегчением при этом виде... но затем раздались третьи звуки.       И, во второй раз, монумент Империи пал и принёс великое бедствие.       То был гром и молния небес, воплощённые в земле и воде. Каменная толща раскололась на огромные, рваные глыбы и обрушилась к подножию этой каменной громадины. На их месте ринулись потоки, не уступавшие рекам; ударяясь о землю, они пускали дрожь по округе и вскрывали на теле горы новые трещины.       Сдерживаемые прежде воды вырвались наружу. Преграда всё ломалась и ломалась, пока во второй раз перед нами не вырос вал потопа – втрое выше вечнозелёных деревьев Илсту. Он не терял ни скорости, ни высоты, ни мощи, даже растекаясь всё шире и шире по земле. Леса и равнины исчезали под его натиском, превращаясь в щепу и прах, которые он вздымал на своём пути, а неисчислимые воды, прежде скрытые в недрах этого великого сооружения, казалось, не иссякнут никогда.       За моей спиной вздрогнула самая младшая из сестёр; её боевой настрой дрогнул, но вместо упрёка одна из старших утешила её. Остальные стояли молча и неподвижно, глядя на то, что мы сотворили, и я видела правду в их глазах. Никто не был этим доволен. И немало из них испытывали отвращение, понимая, что эти воды разрушат множество жизней не в честном бою, а бесчестным делом.       Те деревни, над которыми мы пролетали вместе с нашими спутницами по пути к цели, те очаги многих племён, скоро исчезнут. Люди из множества домов и родов станут лишь телами в бурлящем месиве грязи, воды и камня. От горизонта к горизонту эти воды будут убивать безразлично, без раскаяния и без чести – именно так, как того желал Хачиман.       — Этого не может быть, — прошептала мне Каэ, но услышали её все.       К её рукам пристала засохшая кровь: чтобы обеспечить нашей задаче тишину, она голыми руками перебила стражу плотины. У неё были длинные волосы, она была крепко сложена, и в её талантах никто не сомневался. Она была достойна заменить меня, если я паду... если бы не преданность, застилавшая ей взгляд. К счастью, теперь и она увидела то, чего опасались Сородичи и о чём пытались нас предупредить.       — Это не тот путь, который нам обещали. С нашим Вождём, должно быть, что-то случилось.       — Нет. Это и есть наш путь, Каэ. Именно это обещал нам Вождь, и именно на это мы согласились, — поправила я её, и, встретившись со мной взглядом, она прикусила язык, сдерживая возражения. Некоторое время она молчала, впиваясь зубами в нижнюю губу, словно так могла удержать слова.       Слёзы подступали к её глазам. Многое оставалось несказанным, ибо на поле боя мы не можем позволить сердцу и душе одолеть разум и тело. Из всех нас Каэ сильнее прочих тянулась к нашему Вождю. Она и многие другие пошли бы за ним без вопросов и без раздумий. Попроси он их жизни, они отдали бы их.       Но я – та, кому мои сёстры доверили свои жизни, их представительница, – не поведу их на смерть. Даже если в ту самую минуту, когда я возразила Хачиману и не отступила даже после того, как он осознал свою ошибку и лишился сознания, они уже были готовы оспорить моё право вести их, я поступлю так и теперь. Если они хотят поддержать своего Вождя, если хотят сместить меня и идти за ним, не задавая вопросов, они должны знать, что именно собирались поддержать.       — Мы должны были разрушить все плотины Империи, чтобы воды поглотили их земли и утопили их народы.       Мы из простецкого народа. Мы всю жизнь охотимся на опасных зверей, чтобы наши люди не умерли с голоду, а те, кто не может охотиться, собирают пищу. В бою мы привыкли побеждать врага вместе, как одно целое, и щадить тех, кого можно было пощадить. Мы платили кровью за кровь, но никогда не стремились к полному истреблению, к полному уничтожению, как Хачиман. Никто из нас по-настоящему не понимал, чего он хочет. Не до тех пор, пока мы не увидели всё своими глазами.       — Все народы Империи погибли бы от наших рук, пожелай того наш Вождь. Так в мире, из которого пришёл он, ведут войну с врагом, что ныне стоит перед нами.       Руки Каэ задрожали по бокам. Она искала на моём лице ложь, но не нашла её, опустила голову... и из её груди вырвался всхлип.       Этот единственный звук ударил по моим сёстрам.       Закалённые воины. Ветераны, пережившие сражения, после которых другие ломались навсегда. А в последнее время ещё и владеющие магией, что сделала их выше даже древних легенд наших прежних земель. Каждая из нас теперь сильнее даже величайших героев наших преданий. И всё же в их глазах были мука и боль.       Каэ не смогла сдержаться. Слёзы хлынули из её глаз, губы её размыкались и снова сжимались, отказываясь принять правду: нас просили сотворить катастрофу. Она воспротивилась мне в тот самый миг, когда я приняла командование у Хачимана. Если бы не задание на вражеской земле, она вызвала бы меня на бой за право вести остальных, и многие поднялись бы, чтобы поддержать её. Мне пришлось бы принять множество вызовов; одна за другой соперницы ослабляли бы меня и падали, даже ценой собственной чести, пока Каэ не одолела бы меня без труда. И всё же при виде падения первой плотины её сковал ужас, а когда я велела ей сделать то же со второй, она лишь прикусила язык.       И всё же она с жаром утверждала, что исполнит любой приказ Хачимана без вопросов и разрушит все плотины любой ценой.       Их всех ослепили любовь и преданность, и потому правда ранила их ещё сильнее. Тот, кого они ставили выше всех, желал сделать их вестницами гибели для бесчисленных племён. Племён, что служили Империи, жили за счёт наших страданий, – но всё же племён, где были дети, старики и все те, кто жил в страхе перед Сородичами, потому что над ними безраздельно властвовала сила куда большая.       Они должны были заплатить нам кровью и болью.       Народы Империи заслуживали познать муки голода, ночной холод, вину и стыд за всё, что было сделано с нами ради их благополучия. Их вождей, тех, кто ими повелевал, и тех, кто помогал им править, следовало предать мечу до последнего из их рода, а кости их стереть в прах. Их воинство надлежало разрушить – сломить или уничтожить, – а их предания и обычаи стереть, чтобы они не смогли причинить другим того, что причинили нам.       Но боль и страдания, которые Хачиман хотел обрушить на них, были неумолимы, исполнены ненависти и падали прежде всего на тех, кто не обладал властью и силой.       На тех, кому не дано выбирать.       — Когда мы вернёмся к нему, скажи ему о своих желаниях, о том, чего ты хочешь, о том, что тебе дорого. Мы больше не можем просто идти за ним вслепую, пятная самих себя бесчестьем лишь потому, что жаждем его одобрения и хотим вернуть долг, — я подбирала слова с величайшей осторожностью. Время слепого повиновения прошло. Мы многим обязаны Хачиману, но и сами подвели его, оставаясь лишь покорными и во всём соглашаясь. Я взяла Каэ за подбородок и заставила её держать голову высоко, хотя она всё ещё с трудом сдерживала слёзы. — Хачиман – наш вождь. Лучшего мы не могли бы желать. Он не сломался бы, осознав, что не оставил нам пути назад, если бы по-настоящему не любил нас.       Пока мои сёстры смотрели на меня, наши союзницы из Сородичей опускались с неба, взмахивая кожистыми крыльями, похожими на крылья летучих мышей.       Каждая из нас помнит зло Империи.       Нас похитили, подвергали испытаниям и ломали. Многие из нас умерли или претерпели участь страшнее смерти. Мы голыми руками сражались с дикими, безмозглыми тварями, а потом либо умирали, либо в тёмных, лишённых света клетях пытались остановить кровь. Они калечили тела наших мёртвых, проверяя пределы наших тел. А когда убедились, что нас нельзя подчинить, что мы будем сопротивляться, нас отправили умирать против монстров.       Голодных, раненых, почти мёртвых, нас ставили на передовую, дабы мы умирали за Империю в битвах с теми, кто сражался против неё.       Пока нас не спас Хачиман и те, кого он привёл под своё знамя.       И потому мы пошли за ним, не задавая вопросов.       Пока не подошли к грани, за которой могли потерять последнее, что осталось у нас от дома: самих себя, то, что делало нас... нами.       — Наш вождь исполнит то, что обещал нам. Он уничтожит Империю, и потому мы стоим подле него. Но мы должны помнить: он несёт боль куда сильнее, чем любая из нас, ибо взвалил на себя тягчайшую ношу, — говорила я сёстрам, пока нам вновь предстояло лететь к очередной плотине и обречь новых людей на страшную смерть; на пробуждение под рёв волн, на содрогание самого мира и на кружащуюся смертельную тьму. — И если мы всё же заговорим с ним, если расскажем ему о нашей боли, он всё равно будет уничтожать Империю, не считаясь ни с какой ценой, пока не останется ничего – ни от него, ни от нас, ни от нашего врага.       Хачиман страдал безмерно. Боль. Потери. Предательство. Одиночество. Скольких он отправил на смерть, оставаясь внешне невозмутимым, но скорбя и оплакивая их за каменной маской? Ему причинили столько боли, что, пока Империя не сокрушена, он уже не может жить иначе. И потому безумие, рождённое праведной ненавистью, способно завладеть его разумом.       Я вновь оглядела своих сестёр и скрыла вздох облегчения, увидев спокойные, каменные лица, достойные битвы. Тревога и сомнения по-прежнему жили в них, и позднее мне ещё предстоит поговорить со многими, но сейчас они лишь искали друг у друга поддержки, а затем протягивали руки своим спутницам из Сородичей.       Я не знала, как Хачиману так легко удаётся вести за собой других.       Я вела лишь своих сестёр, и долг мой был прост: сделать так, чтобы они были готовы к бою. И всё же мне казалось, будто каждое мгновение я иду по грани между поражением и победой.       И даже чувствуя облегчение, я ещё не выполнила свою задачу до конца.       Моя правая рука всё ещё пребывала в смятении.       — С нашим Вождём не всё ладно, Каэ, — я жестом позвала её за собой, пока виверны поднимали моих сестёр в ночное небо. Она глубоко вдохнула и подчинилась. Слёзы её иссякли, но лицо её всё ещё говорило о множестве тревог, на которые нельзя было не ответить. — Он совершил многое, больше, чем когда-либо смогли бы ты или я, но он не безупречен. Его пожирает ярость. Ты должна это понять.       — Он никогда не был таким. Даже когда мы стояли на краю гибели. Раз за разом он не дрогнул и не сломался. До этой ночи, — Каэ говорила тихо, пока мы подходили к нашим спутницам. Те ждали нас с любопытством во взглядах, пока мы обменивались словами на родном языке. — Он никогда не заставлял нас творить подобное. Мы сражались с честью и гордостью.       — И когда разум его ясен, мы всё ещё сражаемся именно так. Мы – его верные воины, его авангард, и мы его не подведём, — я не вложила ладонь в протянутую мне руку виверны и велела ей подождать: мы с Каэ оставались последними на земле. — Когда разум его снова станет ясен, мы встретим врагов лицом к лицу, сразимся с чемпионами Империи и низвергнем её. Что значит, мы должны сделать так, дабы отныне и впредь разум его оставался ясным.       Моя правая рука молчала, но спина её выпрямилась, и сама она будто стала выше. Слёз в её глазах больше не было. Лишь стальная решимость.       — Хорошо, — одобрила я. — А теперь ступай. Как предводительница этого отряда, я приказываю тебе, Каэ: ступай и обрушь на Империю ещё две катастрофы.       Каэ замерла на мгновение, затем прижала кулак к сердцу, принимая мои слова:       — Наши мечи принадлежат тебе, Ур.       — А мой клинок принадлежит Вождю.       И когда она ушла, я протянула руку своей спутнице и вновь поднялась в небо.       Ночь скоро подойдёт к концу, но сделать предстояло ещё многое.