Глава 45

      Родные края Курамы выглядели как дешёвая подделка под Шангри-Ла; только ещё и похабная.       Насколько похабная?       Там, где в теории должна была бы лежать статуя Будды на боку, вместо неё возлежала монументальная статуя женщины-кицунэ – тоже на боку и в куда меньшем количестве одежды, чем у Будды. Да-да. Вместо двух несшитых полотнищ – одно на бёдрах, другое через плечо – на этой крайне фигуристой статуе был только один несшитый кусок ткани... на шее, в виде ленточки.       Угу.       На всю туманную долину, заполненную красными пагодами, алыми фонарями и мощёными дорожками, взирала анатомически точная статуя прабабки моей невесты. И она там была не одна такая. Полуголые статути кицунэ в долине были буквально повсюду. Они, мать их, выполняют роль уличных указателей. Понять, где именно ты находишься в этом городе, раскинувшемся на всю долину, можно было по одежде и статуям на перекрёстках.       А если одежда у них слишком похожа, можно проверить их три размера, дойти до собственного дома и надеяться, что твои верёвка и табурет ещё не ожили и не захотели тебя трахнуть.       Вот, значит, как выглядит место, где я беру большую часть своих займов и куда отправляю проценты по ним: развратная чудоземля, набитая эксгибиционистками. Можно я уже перестану существовать? От одной мысли, что часть денег, которые я сюда пересылаю, идёт на содержание чрезвычайно точных статуй разных родственниц и предков моей невесты, мне хочется просто исчезнуть нахуй. Нет, то, что часть этих уличных «указателей» изображает Сородичей других рас, которых здесь чтят, не помогает. Это никак не меняет того факта, что мои процентные выплаты идут на поддержание в порядке «входов и выходов» у этих блядских шлюховатых статуй.       Ух бля.       Ненавижу это место, хотя совершенно очевидно, что именно этот город лучше всего работает после всех реформ, которые внедрила Розанна, пусть тут и нашлось несколько ошибок, требовавших исправления. Судя по кипучей жизни на улицах, по адресам на каждом доме и по... уличным указателям, с тем, чтобы понять, кто где живёт, здесь проблем не было. Налоговая система работала как надо, и, что ещё лучше, налоги здесь действительно тратили на благо жителей.       По мощёным улицам текли шёлковые кимоно; на многих лавках висели вывески с товаром, и Сородичи тут и там азартно торговались. Тележки, которыми управляли Сородичи в униформе, возили знать, а для простых людей были повозки, запряжённые лошадьми: заплатил пару монет, и садись. Стоило пройтись по улицам, и тебя накрывал такой гомон деловитости, торговли и живой суеты, что становилось ясно: по меркам этого мира большинство здешних жителей образованы на удивление хорошо – а значит, реформы Розанны действительно приносят им пользу.       В небе то и дело мелькали гарпии, разнося письма и посылки; некоторые даже подхватывали сумки, собранные лавками с продуктами, и несли их прямо к домам первого поколения затворников в истории этого мира. Доски объявлений, мимо которых я проходил, то обновляли новыми листками, то расширяли дополнительными щитами, чтобы можно было вывешивать больше объявлений и распоряжений. А справедливое использование обеих систем обеспечивали онимуша, патрулировавшие улицы и державшие на них порядок с посохами в руках вместо мечей.       Как ни посмотри, на поверку выходило, что это блестящая, просвещённая цивилизация, которая только выиграет от перемен, которые я сюда приношу, если не считать того, что их уличные указатели это буквально выставленные напоказ шлюхи.       А, ну да, мужчины здесь почти что куклы для ебли.       Это, пожалуй, тоже проблема.

***

      Поскольку Кураме нужно было поговорить с матерью наедине, прежде чем мы сможем встретиться как положено, меня изолировали на вилле, чтобы, видите ли, «позаботиться» обо мне и «окружить комфортом». То есть, конечно же, просто убрали с глаз долой, посадили в клетку и лишили возможности хоть что-то сделать, пока за мной наблюдают. По сути, это тюрьма, только очень дорогая.... Так что я решил выжать из ситуации максимум.       Когда я перевёл взгляд на горничных, все они дружно вздрогнули, и я предпочёл не задумываться почему.       — Хочу лёгкий перекус, горячую ванну и кого-нибудь для разговора.       Для начала мне нужно разобраться хотя бы с теми глазами, что торчат на виду. Наверняка по всему дому рассажены куноити «охранять» меня и докладывать обо всём. Ур до последнего не хотела отходить от меня, но пользы от неё рядом с Курамой, где она могла бы подслушать разговор, было больше. И пусть отсутствие Ур рядом заставляло меня очень ясно ощущать, что даже оставшиеся со мной наедине горничные-некомими вполне способны меня прикончить, опыта вести себя властно и бесцеремонно у меня было предостаточно, чтобы хотя бы немного взять ситуацию под контроль.       — Только такого, кто не начнёт омерзительно течь от одного моего присутствия, — сказал я. — Ну? Чего встали? Исполнять.       Горничные ушли с пылающими щеками.       Тц.       Почему все Сородичи за пределами Илсту сплошь мазохистки? То есть я, конечно, не жалуюсь, что Сородичи в Илсту питают странную страсть к работе и ответственности; это мне как раз крайне на руку. Но всё равно странно, что мои представления о Сородичах так резко меняются всего за одну поездку. Выходит, в Илсту мои оскорбления действуют как положено, а за пределами моих земель они только заводят Сородичей, вместо того чтобы бесить.       Странно. Но, по крайней мере, в моей временной тюрьме хватало удобств, чтобы отвлечься.       Несмотря на восточную эстетику всей долины, вилла, которую мне выделили, куда сильнее напоминала ту западную роскошь, которой Розанна щеголяла в столице. Вместо татами или дерева был отполированный белый мрамор, поверх которого лежал густой алый ковёр. Мебель была из светло-жёлтого дерева с золотыми прожилками; столешница у стола была стеклянной; подушки и спинки кресел расшиты яркими серебряными розами на изумрудных лозах. Огромный камин с головами крупной дичи, развешанными над ним, занимал целую стену; другую стену занимали книжные полки. Третью стену – привычные гигантские окна. А на четвёртой, где была дверь, висели портреты семьи Курамы.       Вся комната была воплощённой роскошью, демонстрацией громадного богатства одним своим видом.       И мне было на это срать.       Я сел, закинул ногу на стол с самыми настоящими золотыми прожилками и стал ждать свою еду, ванну и компанию.       Если уж мне предстояло немного побыть пленником, то я хотя бы собирался отдохнуть, перевести дух и собрать всю информацию, какую смогу.       Потому что, судя по тому, как одна из теней в углу уже растеклась целой лужей, единственный способ обеспечить мне собеседника это привести мужчину.       Хотя, может, я и ошибаюсь. Стоит проверить, действительно ли в том углу прячется куноити.       — Эй, ты, шлюха, марш скажи горничным, чтобы шевелились, а не растекайся бесполезно там.       ...Хмф.       Ага.       Судя по размеру лужи, за собеседником они определённо пойдут к мужчине.

***

      Удивительно, но «компанию» мне привели первой. Только это оказался не мужчина, как я ожидал.       Это был мальчик.       — Добрый день. Благодарю за приглашение.       Если точнее, мальчик, вполне под стать всем этим богатым и утончённым личинам в родовом доме Курамы. Раз местные жители уровнем выше, чем в столице, и располагают большими средствами, то и к мужчинам они могут быть куда разборчивее. Поэтому здесь в ходу обратная версия традиции Хикару Гэндзи: мальчиков с детства подгоняют под вкусы и фетиши Сородичей.       Мерзость.       Это даже хуже, чем просто мир, где мужчинам не дают иметь собственные стандарты.       — Йо, садись.       Пацану было, наверное, лет четырнадцать, но ростом он уже не уступал мне и, скорее всего, был сложен лучше. Я сам продолжал тренироваться на случай, если опять придётся драться за жизнь, но его тело создавали не для боя, а чтобы радовать глаз, так что он оставался гибким и стройным. Черты его лица почти скользили к женственной красоте – тонкие, изящные, подчёркнутые макияжем. С длинными волосами, собранными в хвост, и узкими глазами он вполне мог бы сойти за девушку... если бы ему позволили носить не такие неприлично обтягивающие штаны и дали рубашку.       — Что принёс?       — Простую игру, как вы и просили, мой господин. В неё охотно играют мои товарищи и госпожи.       Значит, будущих мужей здесь делают не только красивыми. Им ещё и подбирают увлечения, в которых Сородичам будет приятно участвовать. То есть их обучают как куртизанок и гейш... как профессиональных шлюх. Великолепно. Чем больше я узнаю о жизни мужчин в этом мире, тем сильнее ненавижу этот мир. Наверное, стоило бы поменьше в это вглядываться... ага, конечно. Будто я это проигнорирую, когда сам вполне могу в такое вляпаться, стоит лишь потерять бдительность.       — Как только я объясню правила, уверен, вы легко меня победите, — сказал он. — А после, если пожелаете, можно будет пригласить тех, кто играет куда лучше.       — Учи.       Мальчик даже не представился, но разговаривал со мной с почти безупречным почтением и вниманием, с самого начала подавая себя как «того, кто готов угождать», как инструмент для чужого удовольствия, а не как человека. До какой же степени с мужчинами здесь всё пиздецово, если я ничего не сделаю для исправления?       Судя по всему, ответ здесь – очень, очень пиздецово.       — Хорошо. Тогда позвольте объяснить правила.       «Игра», которую он принёс, была максимально близка к стратегиям в реальном времени, насколько это вообще возможно без компьютера. Игроки управляли городами и крепостями, защищая свой замок, а по полю двигали фишки с разными типами «войск». На деревни можно было накладывать налоги; свои прежние владения – сжигать, чтобы они не достались врагу; войска – оставлять прикрывать отступление остальных. Дополнительные налоги можно было получить, выполняя поручения «короны», а внешнюю помощь – заручившись поддержкой сторонних племён.       Короче говоря, игра должна была дать понять, как именно я управляю землёй и веду войну, и мне её подавали с безупречной улыбкой.       Мужчин здесь делают не только для секса и развлечений; их ещё и используют как сексуальные приманки и шпионов.       Так что я без колебаний проиграл первую партию, проиграл вторую и продолжал проигрывать, пока на лице у мистера Совершенство не пошла первая трещина.       — Что-то не так, парень? — снова мой ход, и я опять швырнул в сражение свои главные войска, а жалкие живые щиты оставил в безопасности позади их хозяек. Он же каждый раз держал своих хозяек в крупнейшем городе, тогда как я поступал ровно наоборот и в каждой партии отправлял их на смерть. Спокойный, собранный проститут начинал заметно раздражаться, наблюдая, как погибает фальшивая знать Сородичей. Могу только представить, насколько хуже у него была бы реакция с настоящими Сородичами. — Ты вообще-то должен меня развлекать. Даже если косишь под немого, получается у тебя отвратительно.       Я не ожидал той вспышки, которую вызвали мои слова.       Ну, насколько вообще может вспыхнуть мистер Совершенство.       — Вы... вы делаете это нарочно. Простите мою дерзость, но можно ли спросить: неужели вам совсем не стыдно?       Эй, если уж собираешься отстаивать себя и своё мнение, не ставь целый народ выше самого себя. Ты сам себя топишь, парень, даже когда говоришь от души. И всё же это уже больше, чем я услышал от тех тупых, зацикленных на трахе зверушек, что называли себя мужчинами в столице. У тебя хотя бы есть хребет, пусть и распрямляешь ты его ради неправильных вещей. Так что да, за это тебе стоит отдать должное. И, пожалуй, немного уважения. В этих подкрашенных глазах и правда есть злость. Продолжай.       — Разве вы не боитесь, что ваши поступки навлекут гнев? Что то обаяние, которое от вас исходит, будет истолковано превратно и вас не полюбят, а возненавидят?       Тц. Ну да, наличие хребта ещё не делает человека умным.       — Поздравляю, ты умудрился обделаться настолько феерически, что я это запомню до конца жизни. Хочешь аплодисменты стоя? Я устрою, если тебя не смутит, — ну же, парень. И что ты на это скажешь? Давай, думай. Голова на плечах у тебя есть, хоть и небольшая, и, похоже, набита почти исключительно мыслями о том, как трахаться и делать Сородичей счастливыми. — Если ты до сих пор не понял: я делаю это не для того, чтобы Сородичи меня любили. Мне поебать, нравлюсь я им или нет. Мне важно только, чтобы, когда я попрошу, они делали то, что мне нужно.       — Посылая их умирать на поле боя и обращаясь с ними как с мусором? Чем это может вам помочь, господин Хикигая?       О-о, а это я, кажется, слышу в голосе злость, Икэмен-3000? Тебя и правда так бесит, что я отношусь к Сородичам как к обычным человеческим созданями? Ну давай, говори. Мне даже любопытно, сколько мусора набилось в твою головушку. Может – только может быть – тебя и всех остальных в этой долине ещё можно спасти.       — Теперь я понимаю: вы хотели что-то мне сказать, — продолжил пацан. — Хотели заставить меня пересмотреть свою жизнь и преданность Госпожам. Но утверждать, будто им следует умирать в бою, пока живём мы, недопустимо.       Вот это да.       Ладно.       У парня реально есть мозги, и он правда привязан к здешним Сородичам, потому что так его воспитали.       Это, впрочем, никак не меняет того, насколько извращена вся эта система.       То, что люди счастливы, ещё не делает их правыми.       — Потому что сама эта игра устроена неправильно. И я уже раз за разом это показал. Простым людям всегда лучше помогать из тыла: ковать оружие, снабжать, поддерживать, а не дохнуть за правителей, которые сами рисковать не собираются.       Вся игра, выставленная передо мной, – вероятно, чтобы выудить из меня сведения о том, как я веду бои, – была заточена под одну-единственную тактику. А именно: держать знать Сородичей дома, как бы сильны и могущественны они ни были, чтобы они давали бонусы, поддержку и силу, пока массы черни будут валиться в бою пачками.       — Типа, твоя жизнь сейчас? Да это и есть эта игра. Здесь, на этих землях, да и вообще на всех землях Сородичей, ты вот эта маленькая фишка, которая должна делать, что ей велят, чтобы вот та другая маленькая фишка не умерла, хотя ей хочется прибрать к рукам все остальные крошечные фишки.       Честно говоря, я ожидал самых разных реакций.       Прямого отказа.       Ярости.       Может быть, даже принятия.       Но я не ожидал этого потрясённого, испуганного понимания в глазах мальчишки, когда он взглянул на доску между нами, покачал головой, встал... и вдруг увидел в телах, которые прежде небрежно сгребал в сторону, то, чем они были на самом деле.       Горы мертвецов.       — Прошу... извинить меня, — на его лице появилась маленькая, безупречно отработанная улыбка, а те настоящие чувства, которые я только что увидел, были снова заперты и спрятаны. Но улыбка эта всё равно вышла слабее, чем в первый раз. В парне уже поселились сомнение и страх, вступившие в драку со всем, чему его учили верить, ведь Сородичи, как ни крути, были к нему достаточно добры, не издевались над ним и даже подталкивали становиться лучше. Теперь остаётся только надеяться, что он не попытается просто забыть мои слова и жить дальше, как раньше. — Я... я позову кого-нибудь ещё развлечь вас, господин.       Он безупречно поклонился и ушёл, даже не дослушав моего прощания... хотя перед тем, как выйти, на мгновение он всё же задержался.       Угу.       Думаю, мы ещё увидимся. И, возможно, именно отсюда – из этой развратной, странной долины – я и начну помогать тем, кто живёт под доброй, но удушающей властью Сородичей.