Глава 45.5 — Интерлюдия 11: Ур 2

      Родина Курамы была логовом ползучих тварей с ядовитыми языками и дурными намерениями.       С того самого мига, как Хачиман оставил нас, мы с сёстрами стали мишенью. Каждой без исключения сулили высокое положение в знатных домах, богатство и возлюбленных. Кицунэ улыбались и говорили певучими голосами, но глаза выдавали их истинный голод. Они видели в каждой из нас не только источник сведений, но и трофей и ценный инструмент, который можно обратить себе на пользу. Каждая из нас знала тактику нашего вождя, умела противостоять волшебству и сеять гибель на поле брани, а потому каждой из нас предлагали то, о чём многие Сородичи могут лишь мечтать.       Быть может, одну из сестёр я и потеряла бы, приди мы сюда до возрождения Илсту, но теперь уже нет. После столь долгого пути рядом с Хачиманом, после того как я увидела с ним не одну лишь войну, но и ту землю, которую он стремился создать.... все эти посулы натыкались лишь на глухие уши, закалённые сердца и откровенное презрение.       Никто не предлагал нам мира столь ясного и справедливого, как тот, что видел он. Мира, где счастливы были бы многие, а не горстка избранных. Никто в этом месте не побуждал Сородичей стремиться выше, учиться и трудиться, дабы получить больше того, что им просто досталось от рождения. И, конечно же, никто не заботился о своих подданных и воинах так, как наш вождь.       Наши усилия не принесли нам новых друзей, но в этой чужой земле мы их и не искали; мы лишь посвятили себя поручению, которое Хачиман дал нам перед расставанием. Хотя меня тревожило, что его оставили под защитой чужаков, я старалась делать именно то, что мне было велено, и быть его глазами и ушами, пока его держали взаперти в этом раю для немногих. Потому я изо всех сил старалась молча вслушиваться в каждое слово, которым Курама обменивалась со своей матерью, и одновременно играть ту роль, которую отвёл мне Хачиман.       И, как всегда, стоило мне всерьёз взяться за дело, как я увидела весь блеск и всю глубину его замысла.

***

      Госпожа Курама беседовала со своей матерью, Кудзунохой Май, в простой комнате, устланной плетёными циновками. Перед ними стоял невысокий столик с чаем, а сами они сидели, устроив ноги на простых подушках. Комната и впрямь была простой, без той тошнотворной роскоши, что пропитывала остальную землю эту; и всё же она всё равно раздражала меня, потому что старая кицунэ, правившая туманной долиной, сама была не менее вычурна, чем все её владения вместе взятые.       Кудзуноха утопала в море шёлка, уложенного в том же стиле, что и у госпожи Курамы. Складки кимоно с любовью украшали образы всех времён года. Один слой ложился на другой, окутывая тело Сородича опавшей листвой, весенними цветами, седым инеем и зелёными полями; простым оставалось лишь нижнее кимоно, касавшееся кожи. По словам госпожи Курамы, этот наряд был посланием: она и есть сама эта земля, а всё, на что способна перед нею природа, лишь оттенять её красоту во всех своих сменах.       Госпожа Курама предупреждала нас не обманываться обликом матери, мол, это всего лишь маска.       Я сомневалась в её словах... пока госпожа Май не заговорила.       — Ну и ну, доченька. Почти год с мужчиной, а ты так и не склонила его под любой свой каприз? Я понимаю, в твоих землях опасно, но прибери ты этого Хикигаю к рукам и могла бы просто вернуться сюда вместе с ним и со всем своим новым достатком, — Кудзуноха Май, перестав изображать изящество, закатила глаза и фыркнула. Она лишь бегло окинула комнату взглядом, протянула руку, и ожидавшая рядом служанка вложила в её пальцы длинную изящную трубку, уже источавшую сладкий дым. — Мелкие кланы грызутся за шанс перекинуться словом хотя бы с ним. Представь, как они перепугаются, когда ты приведёшь его и всё остальное.       Подобрав под себя одну ногу, женщина скинула с плеч лишние слои шёлка и ослабила пояс, державший самый внутренний покров. Грудь, перетянутая белыми бинтами, возвышалась над подтянутым животом, исполосованным шрамами. Когда внешний слой – тот самый, что остался бы на месте, явись сюда Хачиман, – был отброшен в сторону, передо мной открылась закалённая в боях фигура, готовая к сражению. Я смотрела на королеву-воительницу, очень похожую на Розанну.       — Перемены, которые Розанна навязывает всем нам, уже породили пересуды. И пусть эти перемены ведут нас верным путём, это всё равно тревожит всех и вся Сородичей, — недовольно выдохнула Кудзуноха Май и оглянулась через плечо. Одна из подчинённых Саюри выступила вперёд, ступая легче пуха, несмотря на свой полный доспех. На стол между матерью и дочерью легла развёрнутая чернильная карта континента, совсем не похожая на те, что я видела прежде. — Насколько я успела понять, потомки старых родов тайно возобновляют былые союзы и копят силу – и в войске, и во влиянии, – чтобы оспорить превосходство нашей дорогой Владычицы Демонов.       — И они правда могут бросить ей вызов?       — Ха! Разумеется, нет. Они вообразили, будто равны ей, потому что она действует скрытно, словно оберегая себя. На деле же она лишь даёт им возможность спрятать свой позор и сдерживает свою силу, — из груди Май вырвался низкий хрипловатый смех; она покачала головой и легонько постучала трубкой по нескольким группам владений на карте. — Госпожа Розанна добра и умна, но стоит мятежу сорвать с неё доброту с рассудительностью, и перед тобой останется лишь приливная волна ярости и мощи. Из всех, кого я видела, она самая настоящая Владычица Демонов, и роду Кудзуноха выгоднее всего держаться её.       — С этим я согласна, но всё же лучше, чтобы до такого кровопролития не дошло.       — Хмф. Вижу, твой муженёк не просто отказывал тебе, а ещё проделал что-то. Твой юный нрав поумерился. До отъезда ты бы наверняка спросила, не можем ли мы перебить всех будущих предателей ещё до того, как они поднимут мятеж, — глава рода Кудзуноха вздохнула почти с нежностью, глядя на то, как изменилась дочь; в ней читалось одобрение, но тут же на её лице мелькнуло раздражение, и она подалась вперёд. — И держу пари, нрав у тебя стал бы ещё мягче, роди ты ребёнка, а муж сидел бы дома и дарил тебе большую, крепкую семью, если б ты пускала в дело то, что я тебе присылаю, вместо того чтобы раздаривать оное направо и налево.       — Матушка, мы здесь, чтобы говорить о том, что делать с нынешними проблемами. О тех самых проблемах, для которых Хачиман нашёл решения за одну ночь, потому что он мыслит ясно, рассудителен и не помешан на сексе, — в ответ Курама тоже фыркнула, и мне пришлось метнуть взгляд на ближайшую сестру, чтобы та не выдала себя. К счастью, хотя одна из сидевших напротив нас онимуша одобрительно кивнула мне, правительницу этих земель куда больше занимала книга, в которую Курама записывала все мысли и предложения Хачимана. — Всё это возможно лишь потому, что он развивает и защищает Илсту и ведёт себя как правитель, а не предаётся одному лишь наслаждению.       — Твой муж редкое исключение, и из него стоило бы произвести побольше таких же исключений, Курама. Все его отличия от прочих людей этого мира пропадут впустую, если просто позволить ему делать что вздумается. Когда людской род нашего мира жаждет насилия и ограждается ненавистью и ложью, они становятся не более чем бешеными, оскаленными и подлыми тварями, готовыми на всё, лишь бы считать себя правыми.       В голосе Кудзунохи звучала ненависть, но ещё сильнее в нём чувствовалась усталость. И всё же она протянула руку за книгой, которую ей подали. Значит, хотя она и держалась взглядов, с которыми Хачиман наверняка не согласился бы, она умела как уступать, так и принимать новое, если это исходило от Сородича, которому она доверяла. Как ни посмотри, это приятно удивило меня.       — Сегодня ночью я всё это прочту и как следует обдумаю, — сказала она. — Потом мы поговорим о том, чтобы выделить Илсту ещё средств, несмотря на мои сомнения. Твой муж платит исправно и без промедления, но и наши сундуки не бездонны.       — Благодарю, матушка. Вы не пожалеете, что доверились нам.       — Я доверяю тебе, Кура, а не твоему мужу, — старая воительница тяжело вздохнула, и её взгляд ушёл вдаль. — Он должен заслужить доверие, как когда-то заслужил твой отец. Я приму его не раньше, — в этом взгляде жила старая боль, но рядом с нею тоска по ушедшему. Светлые воспоминания о радости и славе соседствовали с этой ноющей болью. Когда-то эта женщина, возможно, была надломлена, однако она сумела собрать себя заново, а это достойно уважения, какими бы ни были идеалы, за которые она цеплялась. — Только тогда я решусь доверить судьбу нашей земли.. ему.       С этими словами Курама поднялась и низко поклонилась матери в знак благодарности, а затем обернулась к нам и жестом велела следовать за ней.       Взгляд Май Кудзунохи, которым она провожала дочь, был полон любви и заботы... и в её осанке мелькнуло едва заметное облегчение, когда она поняла, что дочь действительно влюблена, а не просто подпала под чужие уловки и соблазны.       Воистину, эта женщина оказалась совсем не такой, какой я ожидала.       Если бы она всё же отказала, пытаться запугать её и таким образом вынудить согласиться на просьбы Хачимана было бы по-настоящему скверным и малоприятным исходом.

***

      Когда Саюри впустила нас с сёстрами в комнату, Курама с усталым вздохом уже полулежала там на кушетке. Онимуша с улыбкой села рядом с кицунэ и убрала с её лица упавшие волосы. Увидев это, я велела сёстрам тоже устраиваться и отдыхать. Сделать это было легко: комната была просторной, полной подушек, и в ней особенно выделялась чудовищно огромная кровать.       Курама вздохнула и обратилась ко мне, пока я устраивалась на ковре у ног её кушетки. Лёгкие колыхания воздуха и едва слышные щелчки в тенях подсказали мне, что в комнату проскользнули её куноити и расселись вне поля зрения, готовые внимать воле своей госпожи.       — Если бы всё зависело от матушки, я бы больше отсюда не уехала. Хачиман, я и все, кого он пожелал бы, превратили бы мою детскую спальню в неиссякаемый источник внуков, пока она не решила бы уйти на покой и передать власть мне, — с полной искренностью простонала Курама. Несколько моих сестёр при такой мысли вспыхнули и посмотрели на эту удобную огромную комнату уже совсем иначе. Мысль и вправду была забавной, но я лишь кивнула, предлагая ей продолжать. — И всё же, несмотря на все её старания, я делала всё, чтобы остаться в Илсту и поддерживать Хачимана, потому что ему принадлежит не только моё внимание, но и моя преданность.       Её поступки и без того говорили громче слов. Мы с сёстрами поняли это уже через несколько недель после её прибытия: все силы она вкладывала в порученные ей дела и при любой возможности осыпала Хачимана вниманием. Свёртки с афродизиаками, которые так и не пошли в дело и были розданы другим, тоже ясно показывали: она и впрямь собиралась быть союзницей, а не скрытой фигурой в тени.       Но ради того, что нам предстояло, ей нужно было сказать нам об этой верности прямо.       — Потому я прошу вас: пока мы остаёмся здесь, подчиняйтесь мне во всём и точно. Что бы я ни попросила, прошу, выполняйте мои приказы, потому что с вашей помощью мне будет куда легче сорвать её попытки вернуть меня сюда вместе с Хачиманом.       Курама понимала границы своего положения. При всей силе и влиянии, которыми она могла бы распорядиться, – и потому Хачиман был прав, остерегаясь этого, – она знала: преданность амазонок и всего Илсту принадлежит ему. Иначе и быть не могло, если сама она чувствовала то же самое.       — Я прошу лишь о том, — сказала она, — чтобы хотя бы здесь и хотя бы на это время вы считали меня своей предводительни...       — Хачиман велел нам собирать сведения и ставить это выше его собственной защиты. Я считаю, что лучше всего исполню его приказ, если сделаю так, как ты просишь. Поэтому тебе, Курама, незачем ни упрашивать, ни умолять, ни торговаться.       Стоило мне бросить взгляд на сестёр, как в ответ последовали спокойные, понимающие кивки. Самые ревностные сторонницы Хачимана, конечно, позже поворчат наедине, но сейчас со мной были лишь самые рассудительные. Позже мы ещё всё обсудим и проясним, но ни возражений, ни неповиновения не будет. И именно на это я и надеялась.       — Скажи, что тебе нужно, и в разумных пределах мы это сделаем. Доверия Хачимана мы не предадим, но нашими жизнями ты можешь распорядиться, если это пойдёт на пользу нашему племени.       — Хорошо. Тогда нельзя терять ни минуты. Нужно как можно сильнее поднять вашу значимость. В землях матушки вам уже приписали значительную часть успехов Хачимана. В его уме никто не сомневается, но воплощение его замыслов считают вашей заслугой, — я внимательно слушала слова Курамы, пока она выпрямлялась и разглаживала свою юбку. Лицо её хмурилось, а брови её сошлись. — Хачиман, вероятно, предложил бы вам выставить себя простыми громилами, но есть путь получше, пусть и труднее: разожгите делами интерес тех, кто станет искать встречи с вами, а потом покажите, кто вы на самом деле, и положите конец матушкиной лжи.       Хотя я уловила общий смысл сказанного, ради ясности я повернулась к Саюри.       — Госпожа Май ставит под сомнение значимость Хачимана-доно, приписывая его успехи вам. Это можно исправить следующим: сперва совершите подвиги, которые никто не сможет не заметить, а потом поведайте правду.       А, вот оно что. Тех, кто совершил нечто великое, племя слушает куда внимательнее. Значит, если сперва сделать себя достойными чужого слуха, мы сможем донести до всех, что истинная сила Илсту кроется в Хачимане.       — Оборону Илсту, его рост и влияние здесь связывают с теми Сородичами, что пришли туда, или же с вами, — пояснила Саюри. — После великих свершений именно ваши слова смогут это изменить.       — Мы не можем оставаться здесь дольше двух недель. Матушка может быть доброй, но, когда она пытается добиться желаемого, она хитра, коварна и очень умела. Она станет подтачивать нашу решимость, искать поводы задержать нас и даже придержит будущие финансы в обмен на... внуков, — негромко прокашлялась Курама; на миг её щёки тронул румянец, и, похоже, последний вариант ей вовсе не был так уж неприятен.       Я не винила её за это – всё-таки она из Сородичей, – но сама мысль о том, что первый ребёнок Хачимана может появиться на свет из-за чужих козней, поднимала во мне ярость. Я проглотила её, но по комнате всё равно прокатился скрежет зубов.       — Все три исхода неприемлемы, — продолжила Курама. — Значит, действовать нужно быстро и обеспечить вам как можно больше громких свершений! Действуйте ради Илсту, чтобы мы смогли вернуться домой и увидеть, как он растёт на благо всем нам!       Когда перед нами встали как последствия поражения, так и то, что сулила победа, нам оставалось лишь бороться за последнее. Потому куноити выступили из теней и подошли к моим сёстрам, а Курама поднялась и приблизилась ко мне:       — Они отправятся и добьются всего, чего смогут, но чтобы слава амазонок разошлась по-настоящему, им нужен Герой. Им станешь ты. Поэтому ты отправишься на арену боёв матушки, — в глазах Курамы читалось беспокойство. Её пугала сама мысль о том, что она обращается со мной почти как с рабыней, как с телом для чужого развлечения. Этого хватило, чтобы я покачала головой и положила руку ей на плечо, развеивая её страх. На её лице появилась улыбка, и она продолжила: — Хорошо. Тогда Саюри будет твоей секунданткой, а тебе предстоит выйти против множества чемпионов. Но, думаю, ты превзойдёшь любого, кто встанет на твоём пути...       Курама говорила, а я слушала, но мысли мои уже тянулись к вождю.       Две недели я не смогу неотлучно быть рядом с ним; за ним будут присматривать лишь Райзер и А'Бель – и то только тогда, когда сумеют связаться с ним из теней.       Мне остаётся лишь надеяться, что этот город сохранит мир и благоденствие и к тому времени, как после всего этого во главе встанет он, не сорвётся в беспорядки.