Глава 46

      Честно признаться, хотя в дорогу мы и взяли с собой уйму вещей, я никак не ожидал, что в моё полное распоряжение отдадут целый дом и я на собственной шкуре узнаю, как живут богатые Сородичи.       Будь я каким-нибудь возвышенным сёнэн-протагонистом, я бы сказал, что всё это мне противно, что от одного вида блеска и роскоши меня тошнит, особенно потому, что я знаю: Империя всё ещё существует.       Но, несмотря на всё дерьмо, что со мной случилось, я с гордостью могу заявить: какая-то часть меня всё ещё остаётся обычным человеком. А обычный человек не может не поражаться, увидев, что такое настоящее богатство.       Это значит контроль. Это значит получать всё, что хочешь, когда хочешь и как хочешь.       Каждый приём пищи здесь целиком на моё усмотрение: когда кушать, сколько кушать и что именно. Пожелай я на завтрак сожрать целиком жареную курицу, здоровенный кусок стейка и дюжину экзотических фруктов, охлаждённых магией – мне достаточно просто попросить. И одного только осознания, что я могу добиться этого, всего лишь открыв рот, оказалось достаточно, чтобы доставить удовольствие каким-то закоулкам моего перекошенного мозга, о существовании которых я до этого даже не подозревал. Настолько, что мне едва хватило сил не пуститься во все тяжкие и не превратить жизнь Курамы в кошмар.       Без всяких сомнений, не будь у меня ни стыда, ни совести, я бы без конца заказывал редкие, роскошные блюда да ещё в самое дикое время суток – просто ради того кайфа, о котором раньше даже не подозревал. Разумеется, я бы просил только то, что и правда смог бы съесть, и не творил бы совсем уж безумия вроде того, чтобы выбрасывать каждую тарелку после пары укусов... но это всё равно не отменяло бы того факта, что со стороны я выглядел бы как опустившийся, неопрятный нахлебник, бессовестно пользующийся чужим гостеприимством.       И хоть я по праву гордился той банной системой, которую устроил в Илсту, личная купальня в этом «гостевом доме» разносила мой проект в пух и прах, а мне оставалось разве что стоять в сторонке в её фирменном халате и аплодировать. Полы – все мозаичные, ванна – размером с маленький бассейн, мыло – настоящее мыло, а не то, что я изо всех сил пытался выдавать за мыло. У них даже были шампунь и кондиционер, и я вообще не знал, что в местном средневековье такое возможно. Пользовался я и тем, и другим по максимуму.       Понимал ли я, что вся эта громадная купальня и косметика предназначены для того, чтобы молодые мужики мылись тут на виду у какой-нибудь аристократки из Сородичей?       Да. Понимал.       Но иногда мужику просто нужно насладиться тем, что он впервые за долгие годы по-настоящему чист.       А потом, разумеется, этот самый чистый мужик получает ещё и настоящую, великолепную кровать. Да, в Илсту у меня был хороший жёсткий матрас, и он был куда лучше тех соломенных футонов, которые я мастерил, пока воевал за Империю... но тот мешок с соломой, обтянутый шёлком драука и подвешенный на верёвках к каркасу, не идёт ни в какое сравнение с хлопковыми простынями, пуховой периной и подушками, которые каким-то образом были и прохладными, и невероятно удобными одновременно.       Короче говоря, у меня был целый день, чтобы отдыхать, расслабляться и пробовать на вкус все прелести жизни почётного гостя. И, надо признать, воспользовался я ими сполна.       Естественно, уже на следующий день нарисовалась проблема.       И под словом «проблема» я имею в виду отца Курамы.

***

      Кудзуноха Хиде явился в тот момент, когда я завтракал в одном только банном халате, то есть именно тогда, когда я был максимально беззащитен и почти гол.       И уже этого было более чем так себе.       Но этим дело не ограничилось.       Этот мужик был из тех, на кого в тегах вешают «альфач».       Смуглая кожа, жёсткая седоватая борода, резкие черты лица, коротко остриженные серебристые волосы. Даже когда одна из служанок-Сородичей поднесла ему стул, он всё равно нависал надо мной и заслонял собой почти весь мой обзор. Его руки были толщиной с мою ногу, а бедро по объёму спорило с моей талией. Маленький чайный столик, за которым я устроился завтракать, просто терялся рядом с блюдом мяса, которое поставили перед ним, – на его фоне моя лёгкая трапеза из яиц и тостов выглядела просто смешно. А штаны и рубаха на нём явно были на размер меньше нужного, так что оба предмета одежды очень, очень выразительно подчёркивали его «привлекательность» сразу в обеих, так сказать, зонах.       Не буду врать и подбирать мягкие слова.       Этот мужик пугал меня очень, очень сильно.       У меня было стойкое ощущение, что в ту додзинси-вселенную, где я оказался, сейчас вот-вот добавят несколько тегов, которые мне решительно не нравятся.       Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не взмолиться любому божеству, который меня слышит, с молитвой: пожалуйста, только не дай мне превратиться в уке через пять минут после знакомства с этим человеком. Внешне же я ограничился тем, что лишь приподнял бровь, окинул взглядом его самого с его едой, а потом продолжил завтракать.       Вся эта колоссальная трата самообладания и силы воли принесла мне в награду лишь низкий, чертовски мужицкий смех:       — Теперь я понимаю, почему моя малютка на тебя запала.       Сэр, при всём уважении, рядом с вами все на свете маленькие.       Сэр, из-за ваших габаритов я даже горы за вами не вижу, хотя между нами целый метр.       Сэр, пожалуйста, скажите, что у вас дома есть целый гарем из кицунэ, куноити и онимуша, который занимает всё ваше время.       Сэр, это додзинси для мужской аудитории, пожалуйста, перейдите в другое измерение и исполняйте мечты местных фудзёси там.       — Ты превосходишь любого мужчину, которого она когда-либо встречала. Меня в том числе.       Сказать, что его слова прибавили мне уверенности, было бы ложью.       Наоборот: то, как он спокойно меня оценил, высказал своё мнение и принялся есть всё, что хотел, прекрасно зная, кто я такой и что сделал, пугало меня ещё сильнее.       Впрочем, если уж в чём-то я и хорош, так это в том, чтобы душить собственные чувства и говорить то, что нужно, лишь бы разговор закончился как можно скорее:       — Какая скромность.       Вперёд, пассивно-агрессивный комплимент! Вперё-ё-ёд. Уберите от меня этого человека. Я понимаю, что по местным меркам всё устроено иначе, но ни один отец не будет в восторге от мужчины, который женился на его дочери, если при этом продолжает называть её своей девочкой. Более того, я даже не трогал Кураму и не спал с ней, а по местным меркам это вполне может оказаться чудовищным оскорблением, которое оправдывает либо долгую и мучительную расправу надо мной, либо милосердие в форме быстрой смерти.       — Может, проявите ещё больше скромности и перестанете загораживать мне вид? — произнёс я.       На секунду мне показалось, что мои слова сработали и я всё-таки его разозлил, но вместо этого я получил ещё один раскатистый, от души смех.       И на этот раз он дошёл у него до глаз.       Что, вообще-то, только хуже.       — Пфха-ха-ха!       Беглый взгляд на служанок-кикимор немного меня успокоил. Они и правда заметно заводились от мужчины передо мной, хотя при мне исправно изображали компетентных и совсем не озабоченных Сородичей. Так что, пусть рядом со мной и сидел великан на расстоянии вытянутой руки, по крайней мере за самое ценное мне можно было не переживать. Если я его взбешу, я потеряю только жизнь. Следовательно, по сути, я в беспроигрышном положении.       — Значит, ты и правда мужчина, Хикигая Хачиман. Рад знать, что хотя бы одна из моих дочерей может получить настоящего партнёра, а не нечто, нужное ей лишь для того, чтобы чувствовать себя полноценной.       Эй.       Это уже слишком много проницательности для одной лишь фразы.       Старик, пять минут назад ты закрепился в образе страшного накачанного деда. Не надо навешивать на себя новые черты характера, а то ведь бездарные авторы этого мира с тобой не справятся.       И снова: сэр, это додзинси-мир.       Людям, которые тут живут, не положено радоваться тому, что они встретили нормального человека, если сами они ни разу не попытались сделать этот мир нормальным.       — А меня бесит, что обычный, нормальный человек спокойно позволяет Сородичами обращаться с другими мужиками как с игрушками, — когда злишься, разговаривать с теми, кто намного больше, крепче и сильнее тебя, почему-то проще. А вообще, для командира, а не бойца первой линии, это так себе качество. Но когда муж хозяйки этого эротического Шангри-Ла рассказывает тебе, как рад встретить обычного нормального человека, после того как позволил сотням людей превратиться в секс-игрушки, такие мелочи уже не имеют значения. — Так что вместо того, чтобы загораживать мне вид, лучше просто уйдите, Кудзуноха.       На этот раз мои слова смеха не вызвали.       К сожалению, этот громадный мужик не фыркнул, не закатил глаза и не отмахнулся. Он лишь тяжело вздохнул, будто мои слова были для него чем-то давно принятым и неизбежным.       Чёрт бы тебя побрал, старик, дай мне повод тебя ненавидеть. Или хотя бы уйди уже из этой чёртовой сцены.       — Мне потребовалось пять десятилетий уговоров, прежде чем жена позволила мне хоть как-то повлиять на судьбы мужчин на её земле и сделать из них нечто большее, чем просто зверушек. Она добра, сострадательна и полна заботы, но Империя причинила ей столько зла, что именно эти качества и заставляют её видеть в большинстве мужчин врагов.       Усталость словно окутала человека передо мной. Его громадная, могучая фигура вдруг показалась мне такой усталой, что, казалось, её можно опрокинуть лёгким толчком. К моему раздражению, его слова гасили мой гнев быстрее, чем я успевал его разжечь. Я хотел принять их за оправдания, хотел продолжать злиться, хотел бросить в него что-нибудь такое, что действительно застрянет у него в голове, но ничего не получалось.       С пугающей быстротой Кудзуноха становился для меня понятным, и я совершенно не знал, что с этим делать.       Вот, значит, какова сила человека, которому удалось сохранить рассудок в этом долбаном мире?       — И после этого вы сдались? Уговорили жену загнать людей в одну-единственную роль: делать для Сородичей одно-единственное дело и смириться с тем, что это и есть вся их жизнь, — я попытался найти слова поязвительнее, пожёстче, но они не приходили. Даже когда на его губах появилась улыбка и он чуть приподнял голову, чтобы снова встретиться со мной взглядом, нужные слова мной так и не нашлись. — Поздравлять тут вас не с чем. Работа в лучшем случае посредственная.       Как же мне хотелось, чтобы этот человек и правда оказался тем страшным, любящим дочерей и туповатым качком, каким я его сперва вообразил.       Куда проще бояться карикатуры, чем разговаривать с нормальным человеком, который в этом ебанутом мире сумел добиться нормальных результатов.       — Ха. Значит, ты и правда пришёл из мира получше. По крайней мере, лучше этого, — сказал он.       Обычно Сородичи скорее обращают внимание на то, что я сделал в бою, или на то, как облегчал им жизнь. И неудивительно, я делал их и без того хорошую жизнь ещё лучше. С чего бы им интересоваться тем, что сделало бы её труднее? Особенно когда мужчин вокруг так мало и ими хочется наслаждаться, а не задумываться. Поэтому у них нет ни малейшей причины спрашивать, что можно было бы сделать лучше, чтобы их мир хотя бы немного приблизился к тому, из которого пришёл я.       — Не возражаешь рассказать мне о нём? — спросил он.       — Ещё как возражаю.       Хочу ли я ворошить воспоминания о своём доме? О месте, куда я уже давно перестал надеяться вернуться? О мире, полном удивительных вещей, которые я принимал как должное; мире, где человек мог прожить всю жизнь, ни разу никого не убив; мире, где за всю жизнь ты видел бы смерть всего несколько раз? Нет, не хочу. Я беру от того мира только то, что мне необходимо, а всё остальное держу под замком.       И всё же, глядя на тоскливое выражение на лице усталого старика напротив, я не мог просто отказаться:       — Поэтому, если спросите ещё раз, я очень, очень на вас разозлюсь. И на всю эту долину. И на вашу жену.       Я дал ему выход.       Способ не пустить под откос дипломатические отношения между Илсту и этим эротическим Шангри-Ла.       К его чести, он и правда внимательно обдумал мои слова, прежде чем на лице у него расплылась широкая, беззаботная улыбка, которую почему-то умеют выдавать только старики.       Тц.       — Хикигая-сан, не возражаешь рассказать мне о своём мире?       Это наверняка меня выбесит и потом поднимет кучу хреновых воспоминаний, но виноват в этом будет он, а не я.       Естественно, когда у Хикигаи Хачимана появляется возможность злиться без угрызений совести и по уважительной причине, он её не упускает.

***

      Курама влетела ко мне в комнату запыхавшаяся, взвинченная и полуодетая.       Хотя нет, она всегда полуодета.       Хи-хи.       — Хикигая, что... что отец тебе сделал?! Мать просто... просто вдвое увеличила сумму, которую готова нам одолжить!       На лице Курамы бушевала целая буря эмоций – скажем за это спасибо небольшому спектаклю, который устроил её папка. Изумление и облегчение от того, что мы уже достигли половины цели. Тревога и опаска при мысли о том, что же именно мог сделать её отец, чтобы мать так легко отдала такую сумму. И, разумеется, она ещё тяжело дышала после бега. Я, конечно же, надеялся, что именно после бега. Женщина, только не смей мне тут заводиться от того, что меня прессуют ради политической выгоды!       — А? Ты... в порядке? — стушевалась она.       — О, вовсе нет. Сейчас меня переполняют эмоции, — я откинулся на спинку кресла, сделал глоток тёплого чая и откусил кусочек пирожного. Да. Я определённо сейчас в полном эмоциональном раздрае. Что? Не похоже? Ну, открою вам маленький секрет: я всегда в полном эмоциональном раздрае. — Он заставил меня вспомнить десятки ужасных вещей, довёл до слёз и даже не извинился перед тем, как ушёл, получив то, чего хотел.       Я ждал хотя бы приподнятой брови. Может, хотя бы небрежного «изврат» или «фу». Но не дождался ничего.       Проклятая логика додзинси.       Вы испортили идеальную шутку, загнав её в социальные рамки!       Глаза Курамы на секунду сузились, затем она выпрямилась, глубоко вдохнула и принялась поправлять одежду – что вполне могло бы сойти за красивое кимоно, если бы не разрезы по бокам до самой талии и до неприличия глубокий вырез.       Женщина, привести в порядок это абсурдно малое количество одежды дело пары секунд.       Хватит делать вид, будто ты не просто тянешь время перед тем, как заговорить снова.       — ...Ты заключил с моим отцом какую-то сделку.       — Ещё чего. Это подорвало бы те полномочия, которые я дал тебе, а ещё власть твоей матери. Я бы никогда так не поступил, — спизданул я, не моргнув и глазом. Хотя, если честно, временами лгать даже проще, чем дышать: уж мне-то доводилось жить с пробитым лёгким. По сравнению с этим ложь вообще полный пустяк. — Твой папаня просто настолько сильно ранил мои чувства, что твоей матери как хорошей хозяйке теперь приходится что-то делать. Вот и всё. Ну, не считая того, что сегодня ночью мне придётся плакать, пока не усну.       После моих слов взгляд Курамы сузился ещё сильнее... а на губах у неё появилась опасная улыбка, а за её спиной лениво качнулись хвосты.       И тут я костями почувствовал: поведя себя как хитрая, коварная сволочь перед кицунэ, я только что сам поднял флаг.       О господи, она что, и правда облизывает губы?       А ну прочь от моего недавно отмытого тела в одном халате!       — Хачиман. Ты правда хочешь что-то от меня скрывать?       Эй, говори нормально.       Эй, не подходи ко мне этой походкой.       Эй, не надо вот так просто дёргать за шнурок и оставлять трусики позади прямо на ходу!       — Правда хочешь... проверить, сумею ли я заставить тебя самого захотеть рассказать мне о себе всё?       Я сопоставил секрет, связанный с её отцом, её желание всё узнать и ту огромную угрозу, что надвигалась на меня прямо сейчас, – и принял решение, на которое способен лишь сильный и волевой мужчина.       Без малейших колебаний я решил признаться во всём.       Однако стоило моим губам только шевельнуться, как её рука уже метнулась вперёд и зажала мне рот.       Неужто моя юность и правда закончится вот так?!