Глава 29.Цена имени

Время в коридоре частной клиники не просто остановилось — оно превратилось в густую, удушливую смолу. Прошел час. Потом второй. Илья сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене напротив матовых дверей операционной, над которыми всё еще безжалостно горело красное табло. На нем была только расстегнутая куртка, под которой виднелась футболка, пропитанная потом и темными пятнами крови Габриэль. Его руки, сцепленные в замок на затылке, мелко, непрерывно дрожали. Он не помнил, как сюда прибежал Марк с целым отрядом охраны, оцепившим этаж. Не помнил, как кто-то из медсестер пытался предложить ему кофе или успокоительное. Он рыкнул на них так, что они отшатнулись, больше не решаясь подойти. В голове Ильи, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же сцена: бледное лицо Габриэль на носилках и её срывающийся шепот: «Спасай ребенка». — Я не выбирал, Габи, — шептал Илья в тишину коридора, раскачиваясь из стороны в сторону, как безумец. — Я не буду выбирать. Ты не посмеешь сдохнуть и оставить меня с этим дерьмом один на один. Слышишь? Не смей. Каждая открывающаяся дверь в другом конце коридора заставляла его сердце пропускать болезненный удар. Он вслушивался в приглушенные звуки за матовым стеклом операционной: писк мониторов, резкие команды хирургов, лязг металлических инструментов. Но там не было главного — плача ребенка. Счетчик времени перевалил за два с половиной часа. Для экстренного кесарева это было слишком долго. Катастрофически долго. Илья поднял голову. Глаза горели синим, воспаленным огнем. Он чувствовал, как внутри него поднимается паника — темная, липкая, затапливающая легкие. Арес, который мог сломать любого человека голыми руками, был абсолютно бессилен перед закрытой дверью хирургии. Вдруг красное табло над дверями мигнуло и погасло. Щелкнул замок. Илья подорвался с пола быстрее, чем успел осознать это. Его мышцы напряглись до предела. Дверь медленно открылась, и в коридор вышел доктор Рид. Его вид заставил Илью замереть на месте. Зеленый хирургический костюм врача был забрызган кровью — её было так много, что Илье на секунду показалось, будто он смотрит на бойню, а не на медицинский халат. Рид стянул маску и шапочку, тяжело дыша. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли глубокие тени. Он посмотрел на Илью, и в этом взгляде было столько тяжести, что у Малинина подкосились ноги. — Док… — Илья сделал шаг вперед. Голос не слушался. Он прозвучал как хрип сорванного горла. — Док, скажи мне. Рид остановился перед ним. Он не стал юлить или подбирать слова. В их мире правда ценилась выше утешений. — Это был ад, Илья, — голос врача был низким, в нем слышалась хрипотца человека, который только что вырвал две жизни из пасти смерти. — Отслойка была массивной. Кровопотеря составила почти три литра. Когда мы её вскрыли, матка была заполнена кровью. Мы едва успели. Илья перестал дышать. Кровь зашумела в ушах так громко, что заглушила гул кондиционеров. Три литра. Это больше половины всей крови в организме. — Она жива? — Илья схватил врача за окровавленные плечи халата, встряхнув его с такой силой, что Рид едва устоял на ногах. В глазах Малинина плескалось чистое, первобытное безумие. — Отвечай, мать твою! Габриэль жива?! — Илья, отпусти! — Рид жестко перехватил его руки. — Жива! Она жива. Илья шумно, судорожно втянул воздух, отшатываясь назад. Он прижал ладонь к лицу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон облегчения. Жива. Его Королева выжила. — Мы перелили ей кровь и плазму, — продолжил Рид, немного смягчив тон. — Сейчас она в медикаментозной коме в реанимации. Состояние критическое, но стабильное. Следующие двадцать четыре часа покажут, справится ли её организм с шоком. Она боец, Илья. Я никогда не видел, чтобы женщина с такими показателями так цеплялась за жизнь. Илья кивнул, лихорадочно вытирая лицо. Он должен её увидеть. Сейчас же. Но внезапно он замер. Его взгляд метнулся к дверям операционной. Рид сказал: «Она жива». Он не сказал «Они». В коридоре повисла оглушительная тишина. Илья медленно опустил руки. Его грудь болезненно сжалась. Он боялся задать этот вопрос. Боялся разрушить ту хрупкую надежду, за которую он сейчас держался. — А… — голос Ильи дрогнул, сломался на полуслове. Он сглотнул вставший поперек горла ком. — Ребенок, док? Что с моим сыном? Рид отвел взгляд, тяжело вздохнув. Этот жест полоснул Илью по сердцу острее ножа. — Мальчик родился в состоянии тяжелой асфиксии, Илья. Он наглотался крови в утробе, — голос врача звучал профессионально сухо, но Илья слышал за этой сухостью приговор. — Когда мы его извлекли, он не дышал. Сердцебиения не было. Мир вокруг Ильи рухнул в черную, бездонную пропасть. Ноги отказали. Он отшатнулся к стене, чувствуя, как его внутренности скручивает от дикой, невыносимой боли. Его сын. Его третий ребенок, ради которого Габриэль терпела эти девять месяцев ада. Мертв. — Нет… — выдохнул Илья, мотая головой. — Нет, док. Вы же сказали, что успели. Вы обещали, блять! — Илья, послушай меня! — Рид шагнул к нему, хватая его за плечо. — Я не закончил. Илья поднял на него безумные, красные от лопнувших сосудов глаза. — Мы проводили реанимацию семь минут, — жестко, чеканя каждое слово, сказал врач. — Семь минут непрямого массажа сердца и искусственной вентиляции легких. Это был предел, Илья. Мы уже собирались фиксировать время смерти. Рид замолчал на секунду, его лицо исказила странная, болезненная улыбка. — Но на восьмой минуте он задышал. Илья замер. Сердце, которое, казалось, остановилось навсегда, вдруг забилось с такой силой, что отдалось в висках. — Он… он жив? — прошептал Малинин, боясь поверить. — Жив, Илья. Он слабый, крошечный, весь синий, но у него твое сердце, — Рид похлопал его по плечу. — Мы подключили его к аппарату ИВЛ. Он в отделении интенсивной терапии новорожденных, в кювезе. Прогнозы давать рано, гипоксия была сильной, но… он борется. Как и его мать. Слезы, которые Илья сдерживал все эти часы, хлынули из глаз. Бог квадов, человек, который не плакал ни от боли, ни от предательств, сейчас рыдал, прижавшись лбом к холодному кафелю стены больницы. Это были слезы абсолютного истощения и нечеловеческого облегчения. Он сполз по стене, закрыв лицо руками, его плечи содрогались. — Я могу… могу я их увидеть? — спросил он сквозь слезы, поднимая лицо к врачу. — К Габриэль пока нельзя. Ей нужен абсолютный покой, и она всё равно под наркозом, — мягко сказал Рид. — А вот к сыну… иди. Пост номер три, в конце коридора. Тебя пустят. Только вымой руки, Малинин. От тебя пасет кровью и смертью. Илья кивнул, поднимаясь на непослушных ногах. Он вытер лицо рукавом окровавленной куртки. В этот момент в коридоре появился Марк. Увидев состояние Ильи и кровь на халате врача, он побледнел. — Илья… — начал начальник охраны. — Удвой посты на этаже. Никто не входит и не выходит без моего приказа, — Илья перебил его, и в его голосе снова зазвучала сталь Ареса. Слезы исчезли. Он снова был королем, защищающим свою территорию. — И найди мне Беллу Романо, Марк. Найди эту суку, даже если тебе придется сжечь всю Европу. Марк коротко кивнул. Илья развернулся и пошел по длинному, стерильному коридору к отделению интенсивной терапии. Каждый шаг давался с трудом, раненое плечо пульсировало болью, но ему было плевать. Там, за стеклянными дверями, в пластиковом боксе лежал его сын — живое доказательство того, что их с Габриэль любовь оказалась сильнее смерти. За стеклянными дверями отделения интенсивной терапии новорожденных (ОИТН) царил другой мир. Здесь не было места крикам, панике или крови. Здесь пахло озоном, стерильностью и тихим, методичным писком десятков мониторов, следящих за крошечными, балансирующими на грани жизнями. Илья стоял перед раковиной в шлюзовой комнате. Он яростно, до красноты тер руки жесткой щеткой с антисептиком, смывая въевшуюся под ногти кровь Габриэль. Вода, стекающая в слив, окрашивалась в бледно-розовый цвет — цвет его самого страшного кошмара. Медсестра, дежурившая на посту, молча подала ему стерильный синий халат, бахилы и маску. Она видела его лицо — серое, осунувшееся, с горящими воспаленными глазами — и благоразумно не задавала вопросов. В этой клинике знали, кто такой мистер Малинин, и знали, что с ним лучше не шутить. — Бокс номер четыре, мистер Малинин, — тихо сказала она, указывая вглубь полутемного зала. — Доктор Рид предупредил нас. У вас есть пять минут. Постарайтесь не прикасаться к аппаратуре. Илья кивнул, не в силах выдавить ни слова. Его горло перехватило спазмом. Он шагнул в зал. Воздух здесь был неестественно теплым и влажным. Ряды прозрачных пластиковых кювезов светились в полумраке, как инкубаторы для инопланетной жизни. Илья медленно, на негнущихся ногах, подошел к четвертому боксу. Он остановился, чувствуя, как его огромное, накачанное тело начинает бить мелкая, неконтролируемая дрожь. Бог квадов, человек, который не боялся выходить на лед против всего мира, сейчас боялся заглянуть за прозрачный пластик. Он оперся здоровой рукой о металлический край кювеза и опустил взгляд. То, что он увидел, заставило его задохнуться. Ребенок был крошечным. Гораздо меньше Данте или Мэрелин при рождении. Его кожа имела пугающий синевато-серый оттенок, сквозь который просвечивала паутинка вен. На маленьком личике была закреплена кислородная маска CPAP, закрывающая почти половину лица, а к крошечной, размером с фалангу пальца Ильи, пятке тянулся провод пульсоксиметра. Из венки на прозрачной ручке торчал катетер с прозрачной жидкостью. Он не шевелился. Только его крошечная грудная клетка резко, судорожно вздымалась в такт ритмичному шипению аппарата ИВЛ. Илья смотрел на него, и слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать в коридоре, снова обожгли глаза. — Эмиль, — прошептал Илья сквозь медицинскую маску, и его голос сломался. Это имя. Они спорили из-за него три месяца назад, когда Габриэль впервые почувствовала толчки. Илья ненавидел это имя. Оно казалось ему слишком мягким, слишком европейским, лишенным той стальной жесткости, которая требовалась, чтобы выжить в их мире. Он предлагал назвать сына Александром или Виктором — назло отцу Габриэль, чтобы переписать историю этого имени. Но Габриэль, упрямая, непробиваемая Королева Пик, просто посмотрела на него своим ледяным взглядом и сказала: "Он будет Эмилем. В этом имени нет крови наших врагов, Илья. Я не хочу, чтобы он носил тяжесть наших войн. Он будет другим". Тогда Илья злился и хлопал дверьми. Сейчас, глядя на этого крошечного, синего, истерзанного гипоксией мальчика, опутанного проводами, Илья понял, насколько она была права. Этот ребенок не должен был быть ни Аресом, ни наследником мафиозной империи. Он просто должен был выжить. Илья медленно, дрожащей рукой, прикоснулся кончиками пальцев к теплому пластику кювеза, прямо напротив крошечной ручки Эмиля. — Ты Эмиль, — его голос стал тише, перейдя в хриплый, болезненный шепот. Слезы текли по его щекам, впитываясь в ткань маски. — Слышишь меня, парень? Твоя мама хотела, чтобы ты был Эмилем. Значит, ты им будешь. Только, блять, дыши. Пожалуйста. Не сдавайся. Монитор над кювезом ритмично пикал, показывая слабую, но стабильную кривую сердцебиения. 8 минут клинической смерти. Семь минут непрямого массажа на крошечной груди. Илья закрыл глаза, представляя тот ад, через который прошел этот ребенок, пока Габриэль истекала кровью на операционном столе. — Твоя мать — самая сильная женщина в этом гребаном мире, Эмиль, — продолжил Илья, прижимаясь лбом к стеклу, не в силах оторвать взгляд от сына. — Она пожертвовала собой, чтобы ты сделал этот вдох. Ты не имеешь права подвести её. И ты не подведешь меня. Ты — Малинин. Мы не умеем проигрывать. Внезапно крошечные пальчики на ручке Эмиля, свободные от катетера, едва заметно дернулись, сжавшись в слабый кулачок. Илья замер. Он не знал, был ли это осознанный рефлекс или просто мышечный спазм, но для него это стало знаком. Искрой той самой несгибаемой воли, которая текла в жилах Габриэль и в его собственных. — Мистер Малинин, — тихий голос медсестры нарушил его уединение. Она подошла ближе, с сочувствием глядя на его сгорбленную фигуру. — Пять минут прошли. Ему нужен покой, а вам — отдых. Вы еле на ногах стоите. Илья медленно выпрямился. Он провел рукой по глазам, стирая влагу, и его взгляд снова стал жестким и сфокусированным. Арес возвращался, вытесняя отчаявшегося отца. — Я никуда не уйду из этой клиники, — отрезал он. — Найдите мне свободную палату рядом с реанимацией моей жены. И поставьте охрану у дверей ОИТН. Никто, кроме доктора Рида и вас, не должен подходить к этому боксу. Медсестра кивнула, не смея спорить с человеком, чья аура сейчас подавляла всё живое в радиусе десяти метров. Илья бросил последний, долгий взгляд на крошечного Эмиля, борющегося за каждый вдох под маской. — Я скоро вернусь, сын. Мы с мамой скоро заберем тебя домой. Он развернулся и вышел из шлюзовой, на ходу срывая с себя маску и халат. В коридоре его уже ждал Марк. Начальник охраны выглядел так, словно сам только что вышел из боя. В его руках был планшет, а лицо было серым от напряжения. — Илья, — Марк шагнул к нему, понизив голос. — У нас новости по Белле Романо. Илья остановился. В его глазах, секунду назад полных слез над сыном, вспыхнуло синее, холодное, смертоносное пламя. Вся та боль, страх и бессилие, которые он испытал сегодня, мгновенно трансформировались в чистую, концентрированную ярость. Белла Романо. Женщина, из-за которой его жена сейчас лежала в коме, а сын балансировал на грани смерти. Женщина, которая пыталась уничтожить его семью. — Говори, — процедил Илья так тихо, что Марку пришлось наклониться. — Мои люди засекли активность на одном из её старых, замороженных счетов в Женеве. Кто-то снял крупную сумму наличными час назад. Мы отследили транзакцию. Она не прячется в Европе, Илья. Марк сглотнул, глядя на Малинина. — Она здесь. В Нью-Йорке. И она знает, что Габриэль в клинике. Илья медленно повернул голову. Его челюсть сжалась так сильно, что желваки заиграли на бледных скулах. Боль в перевязанном плече исчезла, вытесненная выбросом адреналина, который заставил его кровь закипеть. — Она сама пришла в клетку к зверю, — Илья зловеще усмехнулся. Эта улыбка не сулила ничего хорошего никому в этом городе. — Поднимай всех наших людей, Марк. Мы объявляем охоту. — А как же Чемпионат? — рискнул спросить Марк. — Твой вылет через три дня. Федерация... — В пизду Федерацию! — рявкнул Илья, и эхо его голоса ударило по стенам коридора. — В пизду Мадрид, золото и квады! Пока Белла Романо дышит, моя семья не в безопасности. Я не ступлю на лед, пока лично не сломаю ей шею. Он развернулся и зашагал по коридору, оставляя за собой шлейф страха и непреклонной решимости. Илья Малинин, Бог квадов, официально вступил в войну, в которой не будет ни судей, ни оценок, ни пощады. Только кровь за кровь.