Глава 31.Первое золото

Нью-Йорк. Частная клиника. 11:00 утра. Илья не помнил, как доехал обратно до больницы. Прежде чем войти в отделение реанимации, он провел полчаса в гостевой душевой. Он стоял под обжигающе-горячими струями воды, методично и жестоко оттирая с себя запах пороха, чужой крови и смерти. Он смывал Ареса. Ему нужно было смыть его без остатка, чтобы подойти к Габриэль чистым. Когда Илья вошел в её палату, солнце уже вовсю светило сквозь жалюзи, выхватывая пылинки в стерильном воздухе. Габриэль была подключена к мониторам, но трубка ИВЛ исчезла. Она дышала сама. Её лицо было всё еще пугающе бледным, тени под глазами казались фиолетовыми, но в ней снова чувствовалась жизнь. Илья медленно, боясь разрушить хрупкую тишину, подошел к кровати и опустился в кресло. На нем была свежая белая футболка, которую привез кто-то из охраны. Он взял её ледяную, тонкую руку, испещренную следами от капельниц, и осторожно прижал к своим губам. — Илья... — её голос был едва слышным, сухим шелестом. Он вздрогнул и поднял глаза. Габриэль смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. В её темных глазах плескалась слабость, с которой Королева Пик была совершенно не знакома, и... страх. Тот самый первобытный страх, который он видел в её глазах в машине скорой помощи. — Я здесь, Королева. Я здесь, — он придвинулся ближе, его голос дрогнул. — Не разговаривай. Береги силы. Но Габриэль упрямо мотнула головой по подушке. Её пальцы слабо сжали его руку. — Ребенок... — прохрипела она. — Мой ребенок, Илья. Что с ним? Илья почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил крошечного, синего мальчика в кювезе, борющегося за каждый вдох. Он не мог сказать ей, что Эмиль провел семь минут в состоянии клинической смерти. Не сейчас, когда она сама едва выкарабкалась с того света. — Он жив, Габи. Он в отделении интенсивной терапии, под присмотром Рида. Он слаб, но он дышит, — Илья заставил себя улыбнуться — мягко, обнадеживающе, хотя внутри всё еще всё сжималось от ужаса. — Он упрямый, как его мать. Врачи говорят, что он быстро восстанавливается. Габриэль закрыла глаза, и из-под ресниц выкатилась слеза, теряясь в волосах. Она шумно, судорожно выдохнула, словно сбросив с плеч бетонную плиту. — Жив... — прошептала она. Илья осторожно стер слезу с её щеки. — Мы вытащили его, Габи. Вы оба справились. В палате повисла долгая, тяжелая тишина. Габриэль собиралась с силами. Её взгляд, когда она снова открыла глаза, стал более сфокусированным, изучающим. Она смотрела на лицо Ильи, на его напряженные скулы, на тень, залегшую в его синих глазах. Она слишком хорошо его знала. — Что ты сделал, Илья? — тихо спросила она. Илья замер. — О чем ты? — Я чувствую это, — Габриэль попыталась приподняться, но поморщилась от боли в разрезанном животе. Илья тут же уложил её обратно. — От тебя пахнет... холодом. Марк звонил? Где Белла? Илья долго смотрел на неё. Он мог бы солгать. Мог бы сказать, что Белла уехала в Европу или что охрана её упустила. Но между ними больше не было тайн. Ложь чуть не разрушила их брак полгода назад. — Беллы больше нет, — его голос был ровным, лишенным эмоций. — Ни Беллы, ни Карло, ни итальянских семей, которые им помогали. Марк сейчас подчищает хвосты. Глаза Габриэль расширились. Она поняла, что именно он сделал. Олимпийский чемпион, «Бог квадов», человек, который должен был через несколько дней лететь в Милан за золотом, этой ночью стал убийцей. Ради неё. Ради их детей. — Ты... ты убил её? — прошептала она. — Я закончил эту войну, Габи, — Илья наклонился и поцеловал её в лоб, его губы задержались на её коже. — Больше никто не заставит тебя прятаться за охраной. Никто не посмеет смотреть в сторону наших детей. Я сжег их дотла. Габриэль смотрела на него. В её груди разливалось странное чувство. Это был не ужас. Это было абсолютное, всепоглощающее чувство безопасности, которое она искала всю свою жизнь. Этот мужчина, который когда-то прижимал её к борту катка в «Зеро», теперь стал стеной, за которой она могла спрятать весь свой мир. Она слабо улыбнулась и протянула руку, касаясь его колючей щеки. — Мой Арес, — прошептала она, и в её голосе звучала бесконечная нежность. — Ты не должен был пачкать руки. Ты должен был быть на льду. — Мой лед здесь, — Илья прикрыл глаза, наслаждаясь её прикосновением. — С тобой. Они помолчали. Писк мониторов отсчитывал ритм их возвращения к жизни. Вдруг Габриэль слабо усмехнулась. — Ты ведь уже записал его Александром? — спросила она, её голос звучал насмешливо, несмотря на слабость. — Пока я была в отключке? Илья открыл глаза и непонимающе нахмурился. — Кого? — Ребенка, Илья, — Габриэль закатила глаза, что выглядело почти комично на её бледном лице. — Ты же ненавидел имя Эмиль. Спорил со мной три месяца. А теперь, когда я не могла возразить, ты наверняка пошел и вписал в метрику «Александр Малинин». Твой идеальный, сильный наследник, который будет крутить квады и править Нью-Йорком. Она говорила это с вызовом, ожидая его фирменной ухмылки и признания. Она была готова смириться с этим. Он заслужил это право после того, что пережил этой ночью. Но Илья не улыбнулся. Его лицо стало серьезным, а в глазах появилась та самая уязвимость, которую он прятал от всего мира. Он наклонился ближе, его руки крепко сжали её ладони. — Я не записал его Александром, Габи. — Правда? — она искренне удивилась. — Виктор? — Нет, — Илья покачал головой. Он посмотрел прямо в её темные глаза. — Его зовут Эмиль. Габриэль замерла. Она знала, как сильно он упирался. Как важно для него было дать сыну имя, звучащее как вызов. — Почему? — прошептала она. — Потому что ты была права, — голос Ильи дрогнул. Он вспомнил крошечного, синего мальчика в пластиковом боксе, и его горло снова перехватило. — Когда я стоял там, перед кювезом... я понял. Я не хочу, чтобы он был Аресом. Я не хочу, чтобы он носил тяжесть крови, которую мы пролили. Я хочу, чтобы он был другим. Я хочу, чтобы у него была та жизнь, которой никогда не было у нас с тобой. Илья опустил голову, уткнувшись лбом в её руки. — Он Эмиль, Габи. Наш Эмиль. И он самый сильный боец, которого я когда-либо видел. Потому что он сын Королевы Пик. Габриэль почувствовала, как горячие слезы обжигают её глаза. Впервые в жизни она плакала от абсолютного, кристально чистого счастья. Она высвободила одну руку и зарылась пальцами в его светлые волосы. — Ты проиграл мне этот спор, Малинин, — прошептала она сквозь слезы, улыбаясь. — Я проигрываю тебе каждый день с той самой ночи в «Плазе», — Илья поднял голову, его глаза тоже блестели. — И это лучшее поражение в моей жизни. Он наклонился и нежно, бережно поцеловал её в губы, чувствуя вкус её слез. За окном клиники поднималось солнце, освещая заснеженный Нью-Йорк. Война была окончена. Белла мертва. Эмиль дышал. Илья знал, что через неделю он выйдет на лед в Мадриде. Но теперь это не имело значения. Его главное золото лежало здесь, на этой больничной койке, сжимая его руку. Нью-Йорк. Две недели спустя. Зима начала сдавать позиции. Солнце, пробивающееся сквозь панорамные окна пентхауса, было уже по-весеннему ярким. Выписка из клиники прошла в режиме строжайшей секретности. Марк организовал всё так, что ни один папарацци даже не понял, в какой из трех тонированных машин уехали Малинины. Габриэль медленно, опираясь на руку Ильи, переступила порог гостиной. На ней был объемный бежевый свитер, скрывающий фигуру, которая всё еще приходила в норму после тяжелой операции. Её шаг был неуверенным, но лицо светилось спокойствием. — Мама! — шестилетний Данте, ждавший их у дверей вместе с няней, сорвался с места, но замер в метре от неё, вспомнив строгий наказ отца: «Никаких резких прыжков, мама еще слабая». Мэрелин, не обремененная такими сложностями, радостно завизжала и потянулась ручками к Габриэль. — Иди ко мне, принцесса, — Илья подхватил дочь на руки, не давая ей повиснуть на жене, и поцеловал её в пухлую щеку. — Маме нужно присесть. Он довел Габриэль до её любимого кресла у окна. Она опустилась в него с тихим выдохом облегчения и протянула руки к Данте. Мальчик осторожно обнял её, уткнувшись носом в плечо. — Я скучал, — пробормотал он. — Я тоже, мой хороший, — Габриэль зарылась лицом в его темные волосы, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности. — Теперь мы дома. — А где Эмиль? — Данте отстранился, с любопытством заглядывая за спину Ильи, словно ожидал увидеть там коляску. — Миссис Хьюз сказала, что вы привезете братика. Габриэль и Илья переглянулись. Взгляд Ильи на секунду потемнел. — Эмилю нужно еще немного побыть в больнице, Данте, — мягко сказал Илья, присаживаясь на подлокотник кресла Габриэль. — Он родился слишком рано, и врачи помогают ему набраться сил. Но он скоро приедет. Я обещаю. — Он сильный? — спросил Данте, серьезно глядя на отца. — Как Арес? Илья усмехнулся, погладив сына по голове. — Он сильнее Ареса, чемпион. Гораздо сильнее. Следующие несколько дней превратились в лихорадочную подготовку. Илья разрывался между тренировками на «Арене Арес», где он восстанавливал форму, упущенную за время дежурств в клинике, и поездками в реанимацию к Эмилю. Малыш уже дышал сам, без ИВЛ. Его перевели из кювеза в специальную кроватку. Габриэль, несмотря на протесты врачей, каждый день проводила у его постели по несколько часов, держа крошечную ручку своего третьего сына. В эти моменты Королева Пик исчезала полностью. Оставалась только мать. Настал вечер перед вылетом Ильи в Мадрид на Чемпионат мира. Илья стоял в гардеробной, собирая спортивную сумку. Впервые за свою карьеру он собирался на соревнования с таким тяжелым сердцем. Мадрид. Жаркий лед, бешеная публика, финал сезона. Он должен был быть там на пике концентрации. Но его мысли были здесь, в Нью-Йорке, с Габриэль и Эмилем. Габриэль вошла в гардеробную бесшумно. Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Ты забыл счастливые шнурки, — тихо сказала она, указывая на пару черных шнурков с металлическими эглетами, которые лежали на тумбочке. Те самые, которые она подарила ему перед Токио. Илья обернулся. Он отбросил куртку сборной США в сумку и подошел к ней. — Я думаю отказаться, Габи, — его голос был низким, полным сомнений. Габриэль нахмурилась, её спина выпрямилась. — От чего отказаться? От Мадрида? Илья, ты с ума сошел? До короткой программы три дня! — Я не могу оставить вас сейчас, — он взял её за руки, его взгляд был отчаянным. — Эмиль еще в больнице. Ты едва ходишь без обезболивающих. Если что-то случится, а я буду на другом конце океана... — Ничего не случится! — Габриэль перебила его, её голос зазвенел сталью. — Белла мертва. Итальянцы сидят тише воды, ниже травы, потому что Марк разослал им всем «черные метки». Мы в абсолютной безопасности. А Эмиль... доктор Рид сказал, что выпишет его через неделю. Как раз когда ты вернешься. Она высвободила руки и положила ладони на его грудь, прямо над сердцем. — Илья. Ты — Бог квадов. Ты прошел через дерьмо, о котором другие спортсмены даже не читали в триллерах. Ты тренировался с раздробленным плечом. Ты не смеешь сдаваться сейчас, когда лед Мадрида ждет тебя. — Мне плевать на Мадрид, — прошептал Илья, утыкаясь лбом в её плечо. — Мне нужно только ты и наши дети. Габриэль зарылась пальцами в его волосы, заставляя поднять голову. Её глаза горели тем самым огнем, который всегда заставлял его двигаться вперед. — Ты поедешь в Мадрид, Арес, — твердо сказала она. — И ты выиграешь это золото. Не ради мести. Не ради Федерации. И даже не ради меня. — А ради кого? Она улыбнулась — тепло, искренне, с легким оттенком гордости. — Ради Эмиля. Привези ему эту медаль. Пусть это будет первое, что он увидит, когда мы привезем его в этот дом. Докажи ему, что его отец — король. Илья смотрел на свою жену, чувствуя, как сомнения тают, уступая место чистой, концентрированной решимости. Эта женщина умела собирать его по кускам. Он наклонился и поцеловал её — глубоко, страстно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и благодарность. — Я привезу ему Мадрид на блюдечке, Королева, — выдохнул он. Мадрид. Три дня спустя. Финал Чемпионата мира. Арена "WiZink Center". Испанская арена ревела так, что вибрировали трибуны. Мадрид был горячим. Воздух на катке был плотным, пропитанным адреналином и потом тысяч зрителей. Илья стоял у бортика в ожидании своего выхода. На нем был тот самый костюм, который Габриэль одобрила месяц назад — глубокий сапфировый цвет, серебряные нити, подчеркивающие разворот плеч. Никакого траура. Никакого безумия Ареса. Только чистая, пугающая мощь олимпийского чемпиона. Рафаэль похлопал его по плечу. — Ты готов, Илья? Лед отличный. Твой главный конкурент из Японии сорвал лутц. Всё в твоих руках. Илья кивнул. Он не слушал тренера. Он не думал о баллах или о японце. Он смотрел на свой телефон, зажатый в руке. За минуту до выхода на лед пришло сообщение от Габриэль. Одно фото и короткая подпись. На фото был Эмиль. Он лежал не в больничном кювезе, а в своей кроватке в нью-йоркском пентхаусе. Без трубок. Без масок. Маленький, розовощекий, сжимающий своими крошечными пальчиками палец Габриэль. Подпись гласила: «Мы дома. Ждем наше золото, Папа». Илья почувствовал, как по его позвоночнику пробежал электрический разряд. Сердце забилось в бешеном ритме, но это был не страх. Это была абсолютная, нерушимая свобода. Диктор на испанском и английском объявил его имя. Зал взорвался овациями. Илья отдал телефон Рафаэлю, стянул чехлы с коньков и шагнул на лед Мадрида. Свет прожекторов ударил в глаза. Жаркая публика скандировала его имя. Илья выехал на центр катка и замер в стартовой позе. Он больше не был Аресом, который катался, чтобы доказать миру свою власть или отомстить врагам. Ему больше не нужно было выживать в «Зеро». Заиграла музыка. Мощная, эпическая симфония. Илья сорвался с места. Это был прокат, который войдет в учебники. Он не боролся со льдом — он подчинял его себе. Каждый прыжок был идеальным. Четверной лутц, четверной флип. И, наконец, его коронный, исторический элемент — четверной аксель. Толчок. Полет. Илья чувствовал себя невесомым. В эти доли секунды он не думал о боли в прошлом. Он видел перед собой только улыбку Габриэль, восхищенный взгляд Данте и крошечного Эмиля, спящего в своей кроватке. Приземление. Жесткое, безупречное. Ледяная крошка брызнула из-под лезвия. Зал взревел от восторга, люди вскакивали с мест. Илья закончил программу, раскинув руки, тяжело дыша, но с улыбкой на губах. Он не упал на колени, как когда-то в Торонто. Он стоял прямо. Гордый. Свободный. Миллионы людей у экранов телевизоров видели гения. Но только одна женщина, сидящая в пентхаусе Нью-Йорка с ребенком на руках, знала, какую цену он заплатил за эту легкость. Илья посмотрел прямо в объектив главной телевизионной камеры. Он поднес два пальца к губам и послал воздушный поцелуй. — Это для вас, Королева, — прошептал он, зная, что она поймет. Мадрид пал к его ногам. Но Бог квадов знал, что его настоящая империя ждет его дома. Перелет из Мадрида в Нью-Йорк прошел как в тумане. Илья спал всего пару часов, но совершенно не чувствовал усталости. В его спортивной сумке, небрежно брошенной на соседнее кресло частного джета, лежала тяжелая золотая медаль Чемпионата мира. Но главным было не это. Главным было то, что он летел домой. Машина от аэропорта до Парк-авеню домчала быстрее обычного. Марк, встретивший его у лифта пентхауса, лишь коротко кивнул и скупо улыбнулся: — С победой, босс. Они ждут. Двери лифта бесшумно открылись. В пентхаусе пахло ванилью, теплом и домом. Илья бросил сумку прямо у входа, стянул куртку и шагнул в залитую солнцем гостиную. Он не успел сказать ни слова. — ПАПА! Шестилетний Данте, который, видимо, сидел в засаде за диваном, вылетел на середину комнаты. За ним, радостно визжа и смешно перебирая пухлыми ножками, бежала двухлетняя Мэрелин. Илья рухнул на колени прямо на дорогой ковер, раскинув руки. Дети с разбегу врезались в него. Данте обхватил его за шею, едва не сбив с ног, а Мэрелин с размаху плюхнулась ему на колени, цепко хватаясь за воротник его толстовки. — Чемпион! Принцесса! — Илья сгреб их обоих в охапку, зарываясь лицом то в темные волосы сына, то в кудряшки дочери. Он вдыхал их запах, смеясь так искренне и громко, как не смеялся уже очень давно. — Мы смотрели! Мы всё смотрели по телевизору! — тараторил Данте, его глаза горели щенячьим восторгом. — Ты прыгнул четверной аксель! Я считал обороты! Раз, два, три, четыре и еще половинка! Ты взлетел выше бортика! — Выше бортика, папа! — эхом повторила Мэрелин, хотя вряд ли понимала, о чем речь. Она просто была счастлива, что её личный супергерой вернулся. — Я старался, Данте, — Илья с улыбкой взъерошил волосы сына. — Я же обещал вам привезти кое-что интересное. Он потянулся к карману толстовки и достал оттуда увесистый бархатный футляр. Щелчок — и на свет появилась золотая медаль Мадрида, сверкающая на широкой ленте. Данте благоговейно выдохнул, протягивая руки. Илья надел медаль ему на шею. Золото оказалось таким тяжелым, что мальчик смешно наклонился вперед. — Ого... она настоящая? — Самая настоящая, — подтвердил Илья. Мэрелин тут же потянулась к блестящему диску и, недолго думая, попыталась попробовать его на зуб. — Эй, Мэри, это не шоколад! — рассмеялся Илья, мягко отбирая у дочери медаль. — А где мама? Данте стал серьезным, как маленький солдат, получивший приказ. — Мама в детской. С Эмилем. Она сказала, что нам туда нельзя шуметь. Сердце Ильи забилось чаще. Он оставил детей с няней, которая тактично ждала в стороне, забрал медаль и тихо пошел по коридору к самой дальней комнате пентхауса. Дверь в детскую была приоткрыта. Илья замер на пороге, боясь разрушить эту картину. В комнате, оформленной в мягких пастельных тонах, царил полумрак. Габриэль сидела в кресле-качалке спиной к двери. На ней была простая белая рубашка, её волосы были небрежно собраны на затылке. Она тихо, почти неслышно напевала какую-то колыбельную. А на её руках лежал он. Илья сделал бесшумный шаг внутрь. Эмиль больше не был тем синим, опутанным проводами комочком, который Илья видел в реанимации. Это был крошечный, но абсолютно нормальный, розовощекий младенец. Он спал, смешно приоткрыв рот и сжав кулачки у подбородка. В слабом свете ночника Илья увидел легкий пушок темных волос на его макушке — таких же, как у Данте. Илья медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошел к креслу. Габриэль почувствовала его присутствие. Она не вздрогнула, лишь чуть повернула голову. Увидев его, она улыбнулась — теплой, усталой, но абсолютно счастливой улыбкой. В её глазах не было ни тени той жесткой Королевы Пик, которая когда-то управляла половиной Нью-Йорка. Сейчас в ней была только мягкость. — Привет, — прошептала она одними губами. Илья опустился на одно колено прямо перед креслом. Он смотрел на спящего Эмиля так, словно видел самое великое чудо в мире. А потом перевел взгляд на Габриэль. — Привет, Королева, — так же тихо ответил он. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел костяшкой указательного пальца по бархатной щечке сына. Эмиль во сне забавно наморщил носик, но не проснулся. Илья судорожно выдохнул. Тот ужас из клиники, который преследовал его в Мадриде, наконец-то начал отступать. — Он так вырос, — голос Ильи дрогнул. — Он дышит сам. — Врачи сказали, что его легкие восстановились на сто процентов, — Габриэль мягко перехватила руку Ильи и прижала к своему лицу, закрыв глаза. — Он оказался сильнее, чем мы думали. — У него не было выбора. С такой матерью, — Илья наклонился и нежно поцеловал её в губы, вдыхая знакомый аромат. — Я так скучал по вам. — Мы смотрели трансляцию, — Габриэль открыла глаза, в которых блеснула лукавая искра. — Данте чуть не разнес гостиную, когда ты приземлил аксель. А я... я гордилась тобой, Арес. Это был прокат Бога. Илья усмехнулся, вспомнив про футляр в кармане. Он достал медаль. Золото тускло блеснуло в полумраке детской. Илья медленно, чтобы не задеть малыша, положил широкую ленту на колени Габриэль, прямо рядом с крошечными ножками Эмиля. — Как и договаривались, — прошептал Илья. — Первое золото в его жизни. Габриэль посмотрела на медаль, затем на Илью. Её глаза подозрительно заблестели. Она знала, чего ему стоило это золото. Сколько боли в плече, сколько бессонных ночей и сколько крови на его руках. — Это наша общая медаль, Илья, — тихо сказала она. — Если бы не ты... нас бы здесь не было. Илья покачал головой. Он осторожно подхватил Габриэль вместе со спящим Эмилем, обнимая их обоих — так бережно, словно они были сделаны из тончайшего стекла. — Мы здесь, потому что мы не сдались, Габи. Никто из нас. В дверь тихонько постучали. В проеме показалась любопытная голова Данте, а следом — Мэрелин, которая пыталась протиснуться мимо брата. — Пап, а можно нам тоже посмотреть на Эмиля? — шепотом спросил Данте, переминаясь с ноги на ногу. — Мы будем очень тихо. Илья посмотрел на Габриэль. Она кивнула, с улыбкой поправляя одеяльце на малыше. — Идите сюда, банда, — позвал Илья, оставаясь на коленях. Данте на цыпочках подошел к креслу, волоча за собой Мэрелин. Они обступили Габриэль с двух сторон. Данте с благоговением смотрел на крошечного братика, а потом перевел взгляд на золотую медаль, лежащую рядом. — Пап, а когда Эмиль вырастет, он тоже будет прыгать квады? — серьезно спросил Данте. Илья усмехнулся, обнимая старшего сына за плечи, и встретился взглядом с Габриэль. В её глазах плескалась та же уверенность, что и в его душе. — Он будет делать то, что захочет, Данте, — мягко сказал Илья. — Но одно я знаю точно. Ему никогда не придется выживать на льду. Потому что этот лед принадлежит нам. В пентхаусе, высоко над шумным, вечно неспящим Нью-Йорком, в этой тихой детской, Илья Малинин понял одну простую вещь. Он выиграл всё. Не медали. Не титулы. А эту семью, которую они с Королевой Пик вырвали из самого ада, чтобы превратить в свой собственный рай.