Глава 35.Рассписание

Нью-Йорк. Мэдисон-сквер-гарден. За пять минут до выхода на лед. В раздевалке Ильи пахло ментоловой мазью, свежим льдом и чем-то неуловимо кислым — запахом вчерашнего перегара, который он так и не смог до конца замаскировать парфюмом. Он сидел на скамейке, туго затягивая шнурки коньков. Голова гудела после очередной бессонной ночи в клубе, но физически он чувствовал себя на пике. Злость на Габриэль, на её холодное безразличие, работала как идеальный допинг. Он хотел выйти на этот лед и показать ей, показать всему этому чертовому миру, что он — Бог. Что ему никто не нужен. Что он может трахать половину Нью-Йорка, а потом выходить и крутить четверные аксели так, как никто другой. — Три минуты, Илья, — Рафаэль заглянул в раздевалку, его лицо было напряженным. Тренер тоже читал утренние таблоиды и понимал, что его чемпион ходит по тонкому льду. — Ты готов? — Я всегда готов, Раф, — Илья криво усмехнулся, сбрасывая чехлы. В этот момент дверь за спиной тренера резко распахнулась. Рафаэль попытался возмутиться, но его грубо, но профессионально отодвинули в сторону двое мужчин в строгих костюмах. За ними вошел Марк. Илья нахмурился. Присутствие начальника охраны Габриэль здесь, перед самым прокатом, не предвещало ничего хорошего. — Чего тебе, Марк? — Илья медленно встал, разминая плечи. — Габи прислала тебя проверить, не напился ли я перед выступлением? Передай ей, что я в порядке. Один из людей в костюмах — Илья узнал в нем Ричарда, главного корпоративного юриста синдиката Габриэль — сделал шаг вперед и положил на скамейку плотную кожаную папку. — Мистер Малинин, — голос юриста был сухим и официальным, как стук судейского молотка. — Я здесь как официальный представитель вашей супруги, Габриэль Малининой. Илья перевел взгляд с Марка на юриста. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Ближе к делу. У меня две минуты до выхода. Ричард открыл папку. — Это официальное уведомление о начале бракоразводного процесса. Основание: систематические измены, аморальное поведение и угроза репутации семьи. Слова юриста повисли в воздухе. Илья замер. Развод? Габриэль подает на развод? Он думал, что она бесится, что она играет в молчанку, чтобы наказать его. Но развод? — Пошла она нахер, — Илья нервно рассмеялся, хотя смех вышел лающим и злым. — Я ничего не подпишу. Передай ей, что мы поговорим дома. — Дома у вас больше нет, Илья, — тихо сказал Марк. В его голосе не было злорадства, только констатация факта. — Пентхаус, особняк в Коннектикуте — всё принадлежит ей. Ваши счета, привязанные к фонду, заморожены полчаса назад. — Что за бред ты несешь?! — Илья сделал резкий шаг к Марку, его глаза налились кровью. — Она не может просто вышвырнуть меня на улицу! У нас дети! Юрист достал второй документ — белый лист с красной печатью Верховного суда штата Нью-Йорк. — А это, мистер Малинин, — Ричард положил документ поверх первого, — временный судебный запрет. Вам запрещено приближаться к Габриэль Малининой, а также к вашим детям: Данте, Мэрелин и Эмилю Малининым, ближе чем на пятьсот футов. Любая попытка выйти с ними на контакт приведет к вашему немедленному аресту. Воздух в раздевалке внезапно закончился. Илья уставился на бумагу. Черные буквы прыгали перед глазами. «Запрещено приближаться к детям». Его Данте. Его Мэрелин. Крошечный Эмиль, за жизнь которого он молился на коленях в коридоре больницы. Она забрала их. Она вырвала их из его жизни росчерком пера. — Вы лжете, — прошептал Илья. Его голос дрожал. — Она не могла… она не могла отобрать у меня детей. — Могла, — жестко ответил Марк. — И сделала. Ты сам дал ей все козыри, Илья. Твои пьяные похождения, фотографии со шлюхами. Ни один судья не оставит детей с человеком, который так уничтожает себя и репутацию семьи. Внутри Ильи что-то с оглушительным треском сломалось. Тот самый Бог квадов, неуязвимый Арес, рухнул, как карточный домик. На его месте остался только отец, у которого только что заживо вырезали сердце. — Я убью её, — прорычал он. Он бросился к выходу из раздевалки, готовый ехать в пентхаус, разнести там всё, выломать двери, но добраться до Габриэль. Марк и двое охранников мгновенно преградили ему путь. — Только попробуй, Илья, — Марк положил руку на кобуру. — Я не хочу стрелять в тебя, но если ты нарушишь запрет, Габриэль уничтожит тебя легально. Ты сядешь в тюрьму. И тогда ты точно никогда не увидишь Данте. Илья тяжело дышал, как загнанный зверь. Его грудь судорожно вздымалась. Он смотрел на Марка, понимая, что проиграл. Он проиграл партию Королеве Пик, даже не поняв, что она началась. — Малинин! Твой выход! — крикнул администратор из коридора. Из-за открытой двери донесся рев тысячной толпы Мэдисон-сквер-гарден. Они скандировали его имя. Они ждали Бога. Ричард закрыл папку и оставил её на скамейке. — Документы официально вручены. Всего доброго, мистер Малинин. Юрист и Марк вышли из раздевалки, оставив Илью одного. Он стоял посреди комнаты. В голове стоял звенящий, белый шум. Рафаэль осторожно подошел к нему. — Илья… сынок… ты не сможешь кататься в таком состоянии. Давай снимемся. Я скажу, что обострилась старая травма. Илья медленно перевел взгляд на тренера. Его глаза, секунду назад полные отчаяния и боли, внезапно потемнели, превратившись в две черные бездны. В них не было слез. В них была чистая, концентрированная, разрушительная ярость. Он не сломался. Он взорвался. — Я выхожу, — процедил Илья, отталкивая тренера с дороги. Он шагнул в коридор и направился к льду. Каждый шаг на лезвиях отдавался глухим стуком, похожим на удары молотка по гробовой крышке. Он вышел на арену. Свет прожекторов ударил в лицо. Трибуны взревели с новой силой. Но Илья не слышал их. Он не улыбался. Его лицо было искажено гримасой такой звериной ненависти, что зрители в первых рядах невольно затихли. Он выехал в центр катка. Заиграла музыка — та самая программа, с которой он победил в Мадриде. Но сейчас это был другой танец. Илья сорвался с места с такой скоростью, что лед жалобно заскрипел под его коньками. Он не чувствовал тела. Он чувствовал только боль, которую хотел выплеснуть, разорвав это пространство на куски. Он зашел на первый прыжок. Четверной лутц. Он вложил в толчок всю свою ненависть к Габриэль, к юристам, к себе самому. Он взмыл в воздух так высоко, как никогда раньше. Но в этой ярости не было контроля. Не было той холодной расчетливости, которая делала его Богом. Он перекрутил ось. Приземление было страшным. Правый конек врезался в лед под неправильным углом. Нога подвернулась с тошнотворным хрустом, который был слышен даже на верхних ярусах арены. Илья рухнул на лед, всем весом обрушившись на то самое травмированное плечо и сломанную лодыжку. Он проскользил по инерции несколько метров и врезался в борт. Музыка продолжала играть, но арена замерла в гробовом, абсолютном молчании. Илья лежал на льду. Боль разрывала его тело на части, но она была ничем по сравнению с той агонией, которая сжигала его душу. Он смотрел в потолок Мэдисон-сквер-гарден, тяжело, хрипло дыша, и понимал, что это конец. Он потерял семью. Он потерял Королеву. И теперь он потерял свой лед. Король был свергнут. Нью-Йорк. Больница специальной хирургии (HSS). Три дня спустя. Палата VIP-отделения пахла медикаментами, дорогой кожей диванов для гостей и безнадежностью. Илья лежал на кровати, уставившись в белый потолок. Его правая нога была зафиксирована в массивном аппарате Илизарова, а плечо туго забинтовано и прижато к телу. Диагноз прозвучал как эпитафия: сложный оскольчатый перелом лодыжки, разрыв связок и рецидив травмы суставной сумки плеча. «Вы сможете ходить, мистер Малинин, после длительной реабилитации. Но о профессиональном спорте и четверных прыжках придется забыть навсегда». Ему было плевать. Физическая боль глушилась сильными опиатами, которые капали ему в вену, но они не могли заглушить звенящую, черную пустоту внутри. За эти три дня к нему не пришел никто. Только Рафаэль, который постарел лет на десять, и адвокат, предоставленный Федерацией, чтобы уладить вопросы со спонсорами. Ни Габриэль. Ни Данте. Никто. Они вычеркнули его. Дверь палаты тихо скрипнула. Илья не повернул головы. Он думал, что это снова медсестра, пришедшая сменить капельницу. Но шаги были слишком тяжелыми. Мужскими. — Выглядишь паршиво, Арес. Илья скосил глаза. У изножья его кровати стоял Марк. Начальник охраны был одет в строгий черный костюм, его лицо оставалось профессионально непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Пришел убедиться, что я не сдох? — хрипло спросил Илья. Его горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Передай своей Королеве, что я жив. К её сожалению. Марк подошел ближе и положил на тумбочку рядом с кроватью плотный коричневый конверт. — Это от юристов Габриэль, — сказал Марк. — Подтверждение того, что все процессы запущены. И еще кое-что. Он достал из внутреннего кармана пиджака маленький бархатный мешочек и положил его рядом с конвертом. Илья медленно, морщась от боли в плече, повернул голову. Он не стал открывать мешочек. Он знал, что там. Кольцо с черным бриллиантом. То самое. — Она сняла его, — констатировал Илья. Его голос не дрогнул, но внутри всё оборвалось. — Она не хотела, чтобы я приносил его. Но я подумал... ты должен знать, что это окончательно, Илья, — Марк вздохнул, засунув руки в карманы. — Она стерла тебя. В пентхаусе не осталось ни одной твоей вещи. Фотографии убраны. Детям сказали, что ты уехал в долгую экспедицию. — Вы лжете моим детям?! — Илья попытался приподняться, но боль прошила ногу так резко, что он со стоном откинулся на подушки. — Данте не идиот! Он знает, где я! Он всё видел по телевизору! — Данте не видел, — жестко перебил Марк. — Габриэль приказала отключить все трансляции в доме за десять минут до твоего выхода. Он не знает, что ты упал. И он не знает, что ты в больнице. Для него ты просто... ушел. Слезы бессилия, злые и горячие, выступили на глазах Ильи. Он сжал здоровую руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Она не просто забрала их. Она стерла его образ героя. Для Данте он теперь был отцом, который бросил их ради «экспедиции». — Ты тоже приложил к этому руку, Марк, — процедил Илья, глядя на охранника с чистой, неразбавленной ненавистью. — Ты помогал ей собирать документы. — Я делаю свою работу, Илья. Моя работа — защищать Габриэль и её империю, — Марк не отвел взгляд. — А ты стал угрозой. Твои пьянки, шлюхи, пресса... ты сам себя уничтожил. Она дала тебе всё. Она позволила тебе быть Богом. А ты плюнул ей в лицо. — Убирайся, — прошептал Илья. Марк кивнул. — Выздоравливай, Малинин. Тебе еще заново учиться ходить. Когда дверь за Марком закрылась, Илья остался один на один с бархатным мешочком. Он протянул руку, взял его и высыпал содержимое на ладонь. Черный бриллиант тускло блеснул в больничном свете. Илья сжал кольцо в кулаке и закрыл глаза. Из-под его век выкатились две тяжелые слезы. Он потерял всё. Он был на самом дне. Тем временем. Пентхаус на Парк-авеню. Габриэль стояла у панорамного окна, глядя на ночной Нью-Йорк. В одной руке она держала бокал с красным вином — первым за многие годы. В пентхаусе было тихо. Дети спали. Внешне она казалась абсолютно спокойной. Идеальная укладка, шелковый халат, прямая спина. Она отдавала приказы, подписывала контракты и управляла синдикатом так, словно ничего не произошло. Но внутри неё была такая же черная, выжженная пустота, как и у Ильи. Она не смотрела его выступление вживую. Но она видела запись. Она видела этот страшный, ломающий кости прыжок. Она видела, как он рухнул на лед, и как его уносили на носилках. В тот момент, когда он упал, её сердце пропустило удар. Ей захотелось броситься в больницу, наплевать на гордость, на измены, на всё, и просто быть рядом с ним. Но Королева Пик внутри неё оказалась сильнее. «Он предал тебя. Он выбрал грязь. Если ты простишь его сейчас, он будет ломать тебя снова и снова», — твердила она себе. Она заставила себя отвернуться от экрана. Она заставила себя снять кольцо. Она выжгла его из своей жизни каленым железом. Дверь в гостиную тихо приоткрылась. Габриэль не обернулась, ожидая увидеть няню или Марка. — Мам? Голос Данте заставил её вздрогнуть. Она поспешно поставила бокал на стол и повернулась. Девятилетний мальчик стоял в пижаме, босой, сжимая в руках свой планшет. Его лицо было бледным, а глаза — подозрительно красными. — Данте, почему ты не спишь? — Габриэль подошла к нему, пытаясь говорить мягко. — Уже поздно. Мальчик не сделал ни шага навстречу. Он поднял планшет. Экран светился. — Вы сказали, что папа в экспедиции, — голос Данте дрожал, но в нем прорезались те самые жесткие, упрямые нотки Ареса. — Вы сказали, что у него нет связи. Габриэль почувствовала, как внутри всё холодеет. — Данте, я... — Я взломал родительский контроль на планшете, — перебил её сын, и по его щекам покатились слезы. — Я видел видео, мама. Я видел, как папа упал. Он сломал ногу. И... и в новостях пишут, что вы разводитесь. И что суд запретил ему к нам подходить. Габриэль замерла. Она не учла, что её сын был слишком умным, чтобы верить в сказки про экспедиции. Она опустилась перед ним на колени, пытаясь обнять его, но Данте резко отшатнулся. — Не трогай меня! — крикнул он, и этот крик разорвал тишину пентхауса. — Это ты сделала! Ты выгнала его! А он там один, в больнице! — Данте, послушай меня, — Габриэль попыталась сохранить самообладание, хотя её голос сорвался. — Папа сделал очень плохие вещи. Он обидел нас. Он вел себя так, что подверг нас опасности. Я должна была защитить вас. — Он никогда бы нас не обидел! — Данте сжал кулаки, глядя на мать с чистой, неподдельной обидой. — Он мой отец! А ты просто злая Королева! Я ненавижу тебя! Мальчик развернулся и побежал по коридору в свою комнату, громко хлопнув дверью. Габриэль осталась стоять на коленях посреди огромной, пустой гостиной. Слова сына ударили её сильнее, чем любая пуля. «Злая Королева». «Я ненавижу тебя». Она спасла свою империю. Она сохранила свою гордость. Но в этот момент она поняла, что, разрушив Илью, она начала разрушать самое дорогое, что у неё было — своих детей. Шесть месяцев спустя. Нью-Йорк. Парк в Верхнем Ист-Сайде. Осень раскрасила деревья в медно-красные тона. Ветер гонял по дорожкам сухие листья, но Илья его не чувствовал. Он сидел на скамейке, опираясь обеими руками на тяжелую, металлическую трость. Шесть месяцев ада. Он заново учился ходить. Мышцы правой ноги, атрофировавшиеся после аппарата Илизарова, каждый шаг отдавали тупой, простреливающей болью. Он больше не мог бегать. Он больше не мог прыгать. Илья Малинин, Бог квадов, теперь хромал, перенося вес на трость. Но он был здесь не для того, чтобы жалеть себя. Сегодня была суббота. «Вторая и четвертая суббота каждого месяца, с 14:00 до 16:00, на нейтральной территории, в присутствии социального работника или представителя опекуна». Так гласило постановление суда, которое адвокаты Ильи вырвали с кровью у юристов Габриэль, используя срыв Данте как аргумент. Черный Range Rover плавно затормозил у входа в парк. Илья инстинктивно подобрался, крепче сжав рукоять трости. Дверь машины открылась. Первым вышел Марк — неизменная тень Королевы Пик. Затем выскочил Данте. За полгода мальчик вытянулся, его черты лица заострились. Следом Марк вывел Мэрелин, одетую в теплое розовое пальто. Эмиля не было. Габриэль категорически отказывалась привозить младшего сына, ссылаясь на его возраст и слабый иммунитет. Илья медленно, опираясь на трость, поднялся со скамейки. Данте увидел отца и замер. Он перевел взгляд на трость, на легкую хромоту, с которой Илья сделал шаг навстречу. В глазах мальчика, которому недавно исполнилось десять, промелькнула боль, но он быстро её спрятал. Он подошел к Илье и обнял его — крепко, по-мужски. — Привет, пап. — Привет, чемпион, — Илья зарылся лицом в волосы сына, вдыхая его запах. Эта минута стоила всех унижений в суде. — Па-па! — Мэрелин подбежала следом, обхватив его за здоровую ногу. — А мы вчера ходили в зоопарк! Илья опустился на одно колено, морщась от прострела в лодыжке, чтобы обнять дочь. — Расскажешь мне всё, принцесса. Марк остался стоять в десяти метрах от них, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, но его присутствие напоминало Илье, что он здесь — гость. Что эти дети принадлежат империи Габриэль. Они пошли по аллее. Илья опирался на трость, стараясь не отставать от детей. — Как дела в школе, Данте? — спросил Илья, глядя на профиль сына, который становился всё больше похож на его собственный. — Нормально, — Данте пнул камушек. — Учитель по математике бесит. А на льду... на льду скучно. Илья остановился. — Ты продолжаешь тренироваться? Рафаэль приходит? Данте покачал головой, не глядя на отца. — Мама уволила Рафаэля. Она наняла какого-то нового тренера из Европы. Он заставляет меня делать дурацкие связки шагов. Я сказал ему, что хочу прыгать квады, как ты, а он ответил, что мне еще рано. И мама его поддержала. Илья почувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная злость. Габриэль вычищала его наследие. Она убирала всё, что могло связать Данте с Аресом. — Слушай его, Данте, — Илья через силу выдавил эти слова. — База важнее прыжков. Не торопись. Мальчик поднял на него глаза, полные вызова и обиды. — Ты бы не стал ждать. Ты бы вышел и прыгнул. Я хочу быть как ты, пап. А мама хочет сделать из меня... послушного робота. — Данте! — голос Ильи прозвучал резче, чем он планировал. — Не смей так говорить о матери. Она делает то, что считает нужным для вашей безопасности. Мальчик отвернулся, надувшись. Два часа пролетели как две минуты. Когда Марк посмотрел на часы и кивнул, Илья почувствовал, как сердце обрывается. Ему снова нужно было отдать их. — До встречи через две недели, банда, — Илья обнял Мэрелин, а затем притянул к себе Данте. — Слушайся тренера. И не ссорься с мамой. Она любит вас больше жизни. Дети сели в машину. Марк, проходя мимо Ильи, задержался на секунду. — Данте становится неуправляемым дома, Илья, — тихо, без враждебности сказал Марк. — Он грубит учителям. Он игнорирует Габриэль. Она пытается держать лицо, но он выматывает её. Илья сжал трость. — А чего вы ждали, Марк? Вы лишили его отца. Вы стерли меня из его жизни. Он не дурак, он понимает, что вы его ломаете. — Мы не ломаем его. Мы пытаемся его защитить. От тебя, Илья. От того, чем ты стал в те месяцы, — Марк покачал головой. — Выздоравливай. Машина уехала. Илья остался один на аллее, опираясь на металлическую палку, чувствуя себя самым бесполезным человеком на земле. Вечер того же дня. Пентхаус Габриэль. Габриэль сидела в детской Эмиля. Трехлетний малыш спал, раскинув ручки. Она осторожно поправила одеяло и вышла в коридор, прикрыв дверь. Она выглядела безупречно. Как всегда. Но под слоем консилера скрывались тени от хронической бессонницы. Империя процветала, конкуренты были раздавлены, её банковские счета росли. Но дома шла холодная война. Она спустилась в гостиную и увидела Данте. Мальчик сидел на диване с планшетом, даже не взглянув на неё. — Как прошла встреча с отцом? — Габриэль села в кресло напротив, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно. — Нормально, — буркнул Данте, не отрываясь от экрана. — Вы ходили к пруду? Мэрелин сказала, что вы кормили уток. Данте внезапно отбросил планшет. Он поднял на мать глаза, в которых не было ни капли детской наивности. Это был взгляд Ильи. Жесткий, упрямый, оценивающий. — Зачем ты спрашиваешь, если Марк наверняка тебе уже всё доложил? — бросил мальчик. — Вы же за нами следите. Как в тюрьме. — Данте, не смей разговаривать со мной в таком тоне, — Габриэль строго свела брови. — Марк — начальник нашей охраны. Он обеспечивает нашу безопасность. — От кого? От папы? — Данте вскочил с дивана. — Он еле ходит с этой дурацкой палкой! Он никого не может обидеть! Это ты его обидела! Ты выгнала его, потому что он сломался! Слова сына ударили Габриэль как хлыстом. — Я выгнала его не потому, что он сломался, Данте! — её голос сорвался, она тоже встала, делая шаг к сыну. — Я сделала это, потому что он начал вести себя так, что это разрушало нашу семью! Он сам выбрал этот путь! — Вранье! — закричал Данте, его лицо покраснело от гнева. — Ты просто хочешь, чтобы мы все делали то, что скажешь ты! Ты уволила Рафаэля, потому что он был папиным тренером! Ты хочешь, чтобы я забыл его! Но я не забуду! Я ненавижу этот дом! И ненавижу тебя! Мальчик развернулся и бросился вверх по лестнице в свою комнату. Хлопок двери прозвучал как выстрел. Габриэль осталась стоять посреди гостиной. Её руки мелко дрожали. Королева Пик, женщина, которая могла поставить на колени мафиозных боссов Европы, была абсолютно бессильна перед десятилетним ребенком, который защищал своего отца. Она медленно опустилась на диван и закрыла лицо руками. Она спасла свою империю. Она вычеркнула грязь и измены Ильи из своей жизни. Но цена за эту стерильность оказалась слишком высокой. Она теряла своего первенца.