Глава 37.Золото и детские слезы

Две недели спустя. Пентхаус на Парк-авеню. Илья вернулся. Он перевез свои вещи обратно в их двухуровневую квартиру. Внешне всё выглядело так, словно ничего не произошло. Илья снова тренировал Данте на катке, Габриэль снова работала в своем кабинете. На семейных ужинах они сидели за одним столом, и дети, особенно Мэрелин, были в восторге от того, что «папа больше не ездит в экспедиции». Но когда дети засыпали, пентхаус превращался в минное поле. Илья не вернулся в их общую спальню. Габриэль не предложила, а он не настаивал. Он занял ту самую гостевую комнату, из которой она когда-то его выгнала. Это было негласное соглашение: они — родители для своих детей, но кто они друг другу — оставалось вопросом, на который ни один из них не хотел отвечать. Это была пятница. Илья сидел в гостиной, методично разминая лодыжку, которая ныла к перемене погоды. На коленях лежал планшет с графиками тренировок Данте. Габриэль спустилась со второго этажа. На ней было облегающее черное платье — она собиралась на благотворительный вечер, где должна была присутствовать вся элита Нью-Йорка. Раньше они всегда ходили на такие мероприятия вместе. Это была их площадка для демонстрации власти. Илья поднял взгляд. Его глаза скользнули по её идеальной фигуре, по обнаженным ключицам, по бриллиантам в ушах. Внутри него шевельнулось знакомое, собственническое чувство, но он тут же задавил его. — Красиво, — сухо сказал он. — Во сколько вернешься? Габриэль остановилась у зеркала, поправляя помаду. Она поймала его взгляд в отражении. — Часам к двум. Марк будет со мной. — Конечно. Марк всегда с тобой, — Илья не сдержал едкой усмешки, бросив взгляд обратно на планшет. Габриэль замерла. Она медленно повернулась к нему. — Что это значит, Илья? — Ничего. Просто констатация факта. Ты доверяешь своему начальнику охраны больше, чем мужу. — Мой муж полгода назад таскался по клубам с моделями, пока я сидела дома с тремя детьми, — её голос мгновенно похолодел, покрывшись привычной коркой льда. — Так что да, Марку я доверяю больше. Он, по крайней мере, не выставляет меня идиоткой на обложках таблоидов. Илья захлопнул планшет с громким хлопком и встал. — Мы договорились оставить это в прошлом, Габи. — Прошлое никуда не исчезает просто потому, что мы решили поиграть в идеальную семью ради Данте, — отрезала она. — Я позволила тебе вернуться. Я сняла запреты. Но не жди, что я забуду, как ты пах чужими духами. Илья шагнул к ней, его челюсть сжалась. — А ты не жди, что я забуду, как ты вышвырнула меня, как собаку, запретив видеть собственных детей! Ты думаешь, мне легко жить в этом доме, зная, что в любой момент ты можешь снова щелкнуть пальцами и забрать их у меня? Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Искры летали между ними, но это были искры не страсти, а накопленной, гниющей обиды. Они не доверяли друг другу. — Если тебе так тяжело, Арес, дверь всё еще там, — Габриэль указала на выход. Её губы дрожали, но она держала лицо. — Возвращайся в свой Бруклин. Илья смотрел на неё долгие несколько секунд. В его глазах была боль. — Я не уйду, Габи. Из-за Данте. Из-за Эмиля и Мэр. Но не притворяйся, что мы склеили эту чашку. Она течет. Он развернулся и ушел в свою гостевую спальню, хлопнув дверью. Габриэль осталась стоять в гостиной. Идеальная Королева Пик. Она поправила бриллианты, взяла сумочку и вышла из пентхауса, чувствуя себя абсолютно пустой. Два месяца спустя. Напряжение в доме стало почти невыносимым. Они избегали оставаться наедине. Если они встречались на кухне, кто-то из них обязательно находил повод уйти. Данте, со своей детской проницательностью, быстро понял, что перемирие родителей — фальшивка. Он стал тише. Он тренировался с Ильей, он учил уроки с Габриэль, но в его глазах всё чаще мелькала тревога. Это случилось на катке. Илья стоял у бортика, наблюдая, как Данте заходит на двойной аксель. Мальчик был в отличной форме, но сегодня он был рассеянным. Он срывал прыжок за прыжком, приземляясь на две ноги или падая. — Данте, что с осью?! — Илья хлопнул по бортику. — Ты заваливаешь плечо еще до толчка! Соберись! Данте подъехал к отцу. Мальчик тяжело дышал, его лицо было красным. — Я не могу, — тихо сказал он, глядя на лед. — Можешь. Ты делал это тысячу раз. В чем дело? Ты не выспался? Данте поднял глаза на отца. В них стояли слезы. — Вы разведетесь? — вдруг спросил он. Илья замер. — Что? С чего ты взял, чемпион? — Вы с мамой больше не разговариваете. Вы не спите в одной комнате. И мама вчера плакала в кабинете, я слышал, — голос Данте дрожал. — Я знаю, что вы вернулись друг к другу только из-за меня. Потому что я сбежал. Но если вы ненавидите друг друга... лучше разведитесь. Я не хочу, чтобы вы мучились из-за меня. Илья почувствовал, как у него перехватило дыхание. Десятилетний ребенок предлагал им развестись, чтобы снять с себя вину за их несчастье. Илья медленно опустился на одно колено прямо у бортика, игнорируя прострел в лодыжке. Он взял Данте за руки. — Послушай меня, Данте. Мы с мамой... мы сложные люди. Мы наделали много ошибок. Но мы не ненавидим друг друга. И ты ни в чем не виноват. Никогда так не думай. — Но вы не любите друг друга, как раньше, — всхлипнул Данте. Илья посмотрел на сына и понял, что они с Габриэль довели ситуацию до абсурда. Их гордость ломала психику их детей. — Я люблю её, Данте, — тихо, но твердо сказал Илья. — Больше жизни. И мы всё исправим. Я обещаю тебе. Иди в раздевалку, на сегодня тренировка окончена. Когда Данте ушел, Илья остался стоять у бортика. Он смотрел на пустой лед. Габриэль плакала. Железная Королева Пик, которая никогда не показывала слез, плакала в одиночестве. Илья понял, что они оба занимаются самоистязанием. Они ждали, кто первым сделает шаг, кто первым сложит оружие, и в итоге убивали свою семью изнутри. Илья достал телефон и набрал номер. — Марк. Где сейчас Габриэль? — В офисе, босс. У неё сложный день, переговоры с логистами... — Отмени все её встречи на вечер, — приказал Илья. — Скажи охране, чтобы никого не пускали в пентхаус после семи. Даже тебя. — Понял. Илья повесил трубку. Пора было заканчивать эту холодную войну. Арес собирался взять штурмом свою собственную жену. Нью-Йорк. 20:00. Пентхаус Малининых. Габриэль вошла в пентхаус, раздраженно скидывая туфли прямо в прихожей. День был отвратительным. Марк без объяснения причин отменил её вечерние встречи, сославшись на «проблемы с безопасностью», но когда она приехала домой, то не обнаружила ни охраны, ни няни, ни детей. Дом был абсолютно пуст и погружен в полумрак. — Марк? Миссис Хьюз? — позвала она, проходя в гостиную. — Они уехали в загородный дом, — раздался низкий, спокойный голос. Габриэль вздрогнула. Илья сидел в глубоком кресле у камина. В комнате не горел свет, только отблески ночного города из панорамных окон освещали его профиль. Перед ним на низком столике стояла открытая бутылка того самого коллекционного бурбона, который они пили только в особых случаях, и два стакана. — Где Данте и Мэрелин? А Эмиль? — Габриэль мгновенно напряглась, её рука рефлекторно потянулась к сумочке, где лежал телефон. — С детьми всё в порядке. Марк отвез их в Коннектикут на выходные. Охрана периметра снята, лифты заблокированы, — Илья медленно поднялся. Он был в черной футболке и джинсах. — Мы одни, Габи. И мы отсюда не выйдем, пока не поговорим. Габриэль прищурилась, её спина выпрямилась. Королева Пик почувствовала угрозу и тут же надела свою хрустальную броню. — О чем нам говорить, Илья? Ты решил устроить драму? Я устала, и у меня нет настроения для твоих игр в Ареса. Разблокируй лифт. Она развернулась, собираясь уйти в свою спальню, но Илья оказался рядом быстрее, чем она успела сделать шаг. Он не грубил, не хватал её, просто встал на пути, перекрывая дорогу. — Данте сегодня спросил меня, когда мы разведемся, — тихо сказал он. Эти слова ударили Габриэль так сильно, что она физически пошатнулась. Вся её спесь мгновенно испарилась. — Что? — выдохнула она, глядя на него расширенными глазами. — Данте... он не мог этого сказать. — Мог. И сказал. Он думает, что мы ненавидим друг друга. И он считает, что это его вина, потому что мы сошлись обратно только из-за его побега, — Илья сделал шаг к ней. Его глаза в полумраке блестели от сдерживаемой боли. — Мы ломаем его, Габриэль. Мы ломаем наших детей своей гребаной гордостью. Габриэль закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она попыталась отвернуться, чтобы скрыть слабость, но Илья мягко взял её за плечи. — Ты плакала вчера в кабинете, — сказал он, его голос дрогнул. — Почему ты не пришла ко мне? — А почему я должна была прийти к тебе?! — Габриэль внезапно взорвалась. Она с силой оттолкнула его руки, её глаза вспыхнули яростью и слезами. — К кому мне было идти?! К человеку, который спит в гостевой спальне? Который смотрит на меня так, будто я его надзиратель?! — Ты сама меня туда выселила! — Илья тоже повысил голос, но не отступил. — Ты дала мне понять, что я тебе противен! — Потому что ты был мне противен! — закричала она, и эхо её голоса отразилось от высоких потолков. — Ты пах другими женщинами, Илья! Ты выставлял меня посмешищем! Ты думал, что можешь творить что угодно, а я буду просто сидеть и ждать, когда мой Бог нагуляется?! — Я не спал с ними! — рявкнул Илья, схватив её за запястья. — Я ни разу, блять, не спал ни с одной из них! Габриэль замерла. Её дыхание сбилось. — Что? — прошептала она. — Я пил. Я сидел с ними в клубах. Я позволял им вешаться мне на шею перед камерами, чтобы сделать тебе больно. Чтобы ты почувствовала хотя бы каплю того бессилия, которое чувствовал я, когда ты забрала у меня детей и выставила за дверь! — Илья тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он смотрел ей прямо в глаза, выдавая самую постыдную, самую грязную правду о себе. — Я не мог. Потому что каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел только тебя. Габриэль смотрела на него, и её идеальный мир, выстроенный на обиде, начал рушиться. Он не спал с ними. Он просто пытался уничтожить её морально, так же, как она уничтожила его своими запретами. Они стояли вплотную друг к другу. Два психопата, которые изувечили друг друга до неузнаваемости. — Ты жестокий ублюдок, — прошептала она, и слезы наконец покатились по её щекам. — Я знаю, — хрипло ответил Илья. — А ты — безжалостная стерва, которая чуть не лишила меня смысла жизни. Габриэль попыталась вырвать руки, но вместо этого Илья резко притянул её к себе. Он впился в её губы поцелуем, в котором смешались вся их ярость, вся боль полугодовой разлуки и та отчаянная, болезненная любовь, от которой они не могли избавиться. Габриэль ахнула прямо ему в рот, её руки метнулись к его волосам. Она отвечала ему с такой же жадностью. Это не было похоже на их аккуратные, вежливые разговоры за ужином. Это был ураган. Они спотыкались, целуясь, пока Илья не впечатал её спиной в стену коридора. Он целовал её так, словно пытался выпить из неё всю ту обиду, которая отравляла их жизнь. — Я так тебя ненавидел, — шептал он между поцелуями, его губы обжигали её шею, ключицы. — Я ненавидел то, как сильно я в тебе нуждаюсь. — Я хотела убить тебя, когда увидела те фотографии, — выдохнула она, запрокидывая голову, её пальцы судорожно расстегивали его футболку. — Я хотела стереть тебя в порошок. Илья подхватил её под бедра, отрывая от пола. Габриэль инстинктивно обхватила его ногами. Он понес её не в гостевую спальню. Он понес её наверх, в их общую, хозяйскую спальню, двери которой были закрыты для него больше полугода. Он толкнул дверь ногой и бросил её на широкую кровать. Это была не просто страсть. Это было очищение. Они срывали друг с друга одежду так, словно срывали старую, омертвевшую кожу. Илья не был нежным — Габриэль не нужна была нежность. Ей нужно было почувствовать, что он здесь, что он настоящий, что он всё еще её Арес. Когда они соединились, Габриэль вскрикнула, до крови впиваясь ногтями в его спину. Илья замер на секунду, тяжело дыша, глядя в её потемневшие, расширенные глаза. — Никаких больше отдельных спален, Габи, — прорычал он, его голос вибрировал от собственнической дрожи. — Никаких адвокатов. Никаких запретов. Ты моя жена. А я твой муж. И мы будем решать наши проблемы здесь, а не через Марка или суды. Поняла меня? — Да... — прохрипела она, выгибаясь ему навстречу. — Да, Арес. В ту ночь в пентхаусе сгорели все мосты в их прошлое. Они уничтожили свои обиды в огне, который сами же разожгли. Они любили друг друга так, как умели только они — на грани безумия, до изнеможения, доказывая, что их связь крепче любой гордости. Утро следующего дня. Солнце заливало спальню. Илья проснулся первым. Он лежал на спине, Габриэль спала на его груди, обхватив его рукой. Её дыхание было ровным, спокойным. На её лице не было ни следа вчерашних слез или маски Королевы Пик. Илья медленно погладил её по обнаженному плечу. Он посмотрел на прикроватную тумбочку. Там лежал её телефон. Габриэль пошевелилась, открыла глаза и, не поднимая головы, сонно улыбнулась. — Доброе утро, — её голос был хриплым и мягким. — Доброе, — Илья поцеловал её в макушку. — Нам нужно позвонить Данте. Габриэль приподнялась на локте, глядя на него. — Зачем? Он с Марком в Коннектикуте. — Затем, чтобы сказать ему, что мы едем к нему. Вместе, — Илья посмотрел ей прямо в глаза. В них больше не было ни вызова, ни холода. — И чтобы сказать ему, что мы больше никогда не будем спать в разных комнатах. Габриэль улыбнулась — той самой редкой, абсолютно искренней улыбкой, которую видел только он. Она потянулась к тумбочке, взяла телефон и протянула его Илье. — Звони, Арес. Пусть наш сын знает, что его родители наконец-то повзрослели. Они прошли этот круг ада. Илья принял телефон, чувствуя, как внутри него, под слоями огрубевшей кожи и старых шрамов, разливается непривычное, почти болезненное тепло. Он набрал номер няни, и голос Данте, пробивающийся сквозь помехи связи, звучал как гимн их новой жизни. — Папа? Мама? Вы едете домой? — Да, чемпион, — голос Ильи дрогнул, став непривычно мягким. — Мы скоро будем. Скажи Мэрелин, чтобы не доедала все конфеты без нас. Он положил трубку, глядя на Габриэль. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и впервые за долгие месяцы её плечи не были напряжены. Она выглядела не как Королева Пик, а как женщина, которая наконец-то сняла тяжелую корону, царапавшую кожу. Дорога в Коннектикут. Три часа спустя. Машина скользила по шоссе, разрезая предрассветный туман. Илья был за рулем, его левая рука покоилась на руле, а правая — уверенно лежала на колене Габриэль. Она смотрела на пролетающие мимо огни, чувствуя себя странно невесомой. Они не говорили о том, что сделали. О том, что «зачистили» остатки своих врагов. О том, что больше не нужно оглядываться по сторонам. Это было молчание единомышленников, которые прошли через самое страшное и выжили. — Ты больше не будешь прыгать? — вдруг спросила она, не поворачивая головы. Илья перевел взгляд с дороги на неё. — Я буду прыгать. Но теперь — для себя. И для них. А не для того, чтобы доказать свою значимость перед кучкой судей. А ты? Ты будешь скучать по власти? Габриэль усмехнулась — легко, без тени прежнего яда. — Власть — это суррогат, Илья. Я наконец-то поняла, что настоящий контроль — это не когда ты держишь людей за горло. Это когда ты знаешь, что можешь быть уязвимой рядом с одним человеком, и он не воспользуется этим, чтобы тебя уничтожить. Илья сильнее сжал её колено. — Я больше не Арес, Габи. — А я больше не Королева Пик, — тихо ответила она. — Мы просто Малинины. Особняк в Коннектикуте. Когда они вошли в холл, их встретил такой хаос, что Илья невольно рассмеялся. Мэрелин, чье платье было испачкано фломастерами, пыталась «покрасить» кота в зеленый цвет, а Данте, уже переодетый в форму для занятий, с сосредоточенным видом разбирал конструктор на лестнице. Няня, выглядящая на грани нервного срыва, подбежала к ним, но Илья успокаивающе поднял руку. — Мы берем управление на себя, миссис Хьюз. Идите отдыхать. Дети, увидев родителей, замерли. В доме воцарилась тишина. Мэрелин бросила фломастеры и, смешно переваливаясь с ноги на ногу, побежала к ним. Данте медленно встал, его глаза — такие же внимательные, как у Габриэль, — изучали родителей. Илья подхватил дочь, а Габриэль, присев, обняла сына. — Мы вернулись, — сказала Габриэль, и в её голосе не было ни капли прежнего холода. — И мы никуда больше не уедем. Будни Малининых стали тем, что раньше они сочли бы за пытку: обыденностью. Илья учил Данте делать каскады на домашнем катке, терпеливо объясняя каждое движение. Габриэль больше не проводила ночи за мониторами слежения. Теперь вечерами в гостиной вместо отчетов о движении средств на офшорах лежали детские сказки и раскраски. Они учились быть обычными. Это было сложнее, чем выигрывать Олимпиады или захватывать рынки. Однажды вечером, когда дом погрузился в сон, Илья нашел Габриэль на кухне. Она, как обычно, пила чай, но на этот раз — с медом и лимоном, а не с алкоголем. Илья подошел сзади, обнял её, положив подбородок на её плечо. — Знаешь, — сказал он, наблюдая за огнем в камине, — я сегодня поймал себя на мысли, что мне не хочется никуда ехать. Даже в Милан. Габриэль прикрыла глаза, откинувшись на его грудь. — Мир подождет, Илья. Мы слишком долго строили этот дом, чтобы теперь оставлять его пустым. — Мы построили его на крови, — напомнил Илья. — Нет, — Габриэль повернулась к нему, её глаза светились мягким светом. — Мы построили его на выборе. Мы выбрали друг друга, когда могли выбрать месть. И этот выбор — наш самый главный результат. Илья крепче обнял её, чувствуя, как бьется её сердце. Больше не было «Ареса» и «Королевы Пик». Были двое людей, которые, пройдя через все круги ада, наконец-то научились просто быть вместе. И в тишине этого дома, где когда-то царила только паранойя, теперь звучал самый дорогой для них звук — ровное, спокойное дыхание их детей.