Чужая шкура

Сознание возвращалось болезненными рывками — не как мягкое пробуждение, а как мучительный приступ удушья. Питер судорожно втянул воздух, заходясь в кашле, от которого легкие, казалось, готовы были вывернуться наизнанку. В груди полыхал огонь, а каждая мышца била мелкой дрожью, будто тело только что оправилось от изнурительной, многолетней болезни. Он резко сел, но мир вокруг предательски покачнулся. Это был не лес Бикон-Хиллз. Первым делом Питер ощутил запахи, обрушившиеся на него плотной волной: старое дерево и пыль, сырая земля, проступающая из-за стен, и едва уловимый аромат чая. А еще — книги. Огромное количество старых книг. Медленно оглядевшись, он осознал, что находится в маленьком, чересчур тихом доме. За окнами шумел лес, но Питер чувствовал кожей: этот край ему незнаком. Воздух здесь был другим — густым, тяжелым, пропитанным какой-то ....древностью. Питер провел ладонью по лицу, ощущая кончиками пальцев привычную шероховатость щетины и рельеф старых шрамов. Но за физическими ощущениями пришло главное открытие — тишина. И это не была тишина пустой комнаты; она была внутренней, глубокой и пугающей. Питер замер. Инстинкт сработал быстрее осознания: он потянулся внутрь себя, привычно ища там присутствие зверя — ту первобытную мощь, напряжение мышц и горячее дыхание хищника, который всегда балансировал на краю его сознания. Там не оказалось ничего. Лишь пугающая пустота. — Нет... — Питер резко вдохнул и надавил сильнее, прорываясь сквозь внутренние барьеры так, как делал это в моменты ярости. И тогда он почувствовал ответ. Это не был великий волк. В глубине его разума, свернувшись в жалкий комок, обитала тощая, измученная тварь. Не хищник, не Альфа, даже не полноценный зверь — лишь нечто больное, голодное и до предела злое. От этого существа исходила не сила, а удушливый запах страха и гнили, бивший в сознание, словно ядовитый пар. Питер отпрянул в реальность так резко, будто коснулся оголенного провода. — Что за чертовщина?.. — прохрипел он, хватаясь за горло. Инстинкты этой новой, надломленной твари вгрызались в сознание с отчаянной жадностью, словно пытаясь доказать свое право на жизнь. Голод, тупая боль в суставах и томительное ожидание следующей луны — всё это перемешивалось с едким ощущением тотального одиночества. Питер медленно провел рукой по лицу, чувствуя чужую кожу. — Нет, — выдохнул он в пустоту. — На такое я не подписывался. Волк без стаи — это трагедия, но волк, добровольно отсекший себя от мира, — почти противоестественное уродство. Инстинкты этого тела не рычали, они шипели, как загнанное животное, привыкшее прятаться и видеть врага в каждом шорохе. Питер стиснул зубы, подавляя волну чужого страха. Это было жалкое зрелище. Он поднялся, ощущая, что новое тело выше, чем он привык, но при этом пугающе худое и слабое. Каждое движение отзывалось болезненным натяжением мышц. На столе, среди груды книг и пергаментов, лежало письмо. Питер взял его машинально, но имя на конверте заставило его сердце пропустить удар. Ремус Люпин. Тишина в доме стала осязаемой, почти густой. Он перечитал имя раз, другой, третий, а затем перевел взгляд на свои руки — длинные пальцы, усеянные старыми шрамами. В этот миг чужая память обрушилась на него подобно лавине. Это были не мысли, а вспышки боли: хруст разрываемых костей под полной луной, ужас перед самим собой и спасительный смех четырех мальчишек, чей запах когда-то означал «стаю». Затем пришла война. Смерть. Пепел. Питер резко вдохнул, чувствуя, как в голове всплывают имена, словно обломки разбитого зеркала: Джеймс Поттер, Сириус Блэк... Гарри. Картина складывалась медленно, обретая пугающую ясность. Питер поднял голову, и в его глазах блеснул знакомый холодный огонек. Он знал эти имена. Книги, истории, бесконечная болтовня Стайлза, которую он когда-то притворно игнорировал — всё это оказалось реальностью. Мир волшебников. Мальчик-который-выжил. — Вы, должно быть, издеваетесь... — пробормотал он, бессильно опускаясь на стул. Осколки памяти Люпина продолжали жалить, принося осознание: Джеймс и Лили мертвы, а их сын... Питер прикрыл глаза, быстро подсчитывая. До Хогвартса оставалось шесть лет. Он снова потер лицо и вдруг рассмеялся — глухо, с тем самым оттенком безумия, который всегда был его верным спутником. — Великолепно. Просто великолепно. Умереть и очнуться в теле самого никчемного оборотня в истории — это была злая шутка судьбы. Но где-то там, в большом мире, жил ребенок — последний щенок той стаи, которую Люпин потерял. И теперь этот щенок принадлежал Питеру. Питер откинулся на спинку стула, невидящим взором уставившись в низкий потолок. Внутри него заморыш-оборотень продолжал тихо скалиться, вжимаясь в углы сознания — он слишком долго привыкал к своему одиночеству, чтобы вот так просто впустить в себя чужую волю. Питер почувствовал этот бесплодный оскал и лишь раздраженно фыркнул, подавляя его одним коротким ментальным приказом. — Успокойся, — бросил он, обращаясь одновременно к зверю, к самому себе и к самой насмешливой судьбе. — Я еще не решил, что со всем этим делать. Но в одном он был уверен твердо: мир может сколько угодно сходить с ума, рушиться и перерождаться, но Питер Хейл останется собой. Он уже однажды совершил непоправимое — позволил своей стае сгореть в огне, превратившись в пепел и призраков. Теперь, глядя на дрожащие руки Люпина, он понимал, что второй раз такой ошибки не допустит. Если в этом мире еще осталась кровь его новой стаи — он найдет её. И на этот раз он будет готов.