Где палка

Питер резко подорвался со стула, едва не опрокинув его. Ноги в новом теле слушались неохотно, но старый инстинкт самосохранения и болезненное тщеславие гнали его вперед. Ему нужно было увидеть. Срочно. Он ворвался в узкий коридор, едва не задев плечом косяк, и замер перед пыльным зеркалом в треснувшей раме. Питер Хейл всегда был… специфическим. Даже изуродованный пожаром, даже превращенный в обгоревшую мумию, он сохранял ту пугающую харизму, которая заставляла людей пятиться. Он был хищником. Опасным, острым, лощеным. А это? Из засиженного мухами зеркала на него смотрел человек, который, казалось, состоял из теней и усталости. Бледное, изможденное лицо, прочерченное преждевременными морщинами. Глаза — глубокие колодцы, в которых плескалось бесконечное смирение с собственной участью. И шрамы. Не те страшные ожоги Хейла, а тонкие, белесые полосы — отметины зверя, который грыз сам себя. — О боги, — прохрипел Питер, касаясь пальцами впалой щеки. — Это не оборотень. Это ходячее пособие по депрессии. Он ожидал увидеть монстра, а увидел жертву. И это взбесило его куда сильнее, чем если бы из зеркала на него зыркнул сам дьявол. Питер еще несколько секунд пристально вглядывался в свое новое отражение, пытаясь отыскать в этих чертах хоть каплю былой стати, а затем… просто выдохнул. Ярость ушла так же быстро, как и пришла, сменившись ледяным спокойствием. Он медленно вернулся в комнату и опустился на стул. Тишина снова сомкнулась вокруг него, но теперь она не давила. Питер сложил руки на коленях и замер, уставившись в одну точку на стене. Он познавал этот странный, вынужденный «дзен». Если судьба решила подсунуть ему это изломанное тело и этот безумный мир, значит, у судьбы было очень извращенное чувство юмора. А Питер умел ценить хорошие шутки. Он сидел абсолютно неподвижно, пока тени в комнате становились длиннее. Внутри него чужое бешенство постепенно утихало под гнетом его собственной, стальной воли. — Ладно, Ремус, — тихо произнес он в пустоту дома. — Раз уж ты так бездарно распорядился этим телом, теперь за дело возьмусь я. Питер просидел неподвижно еще несколько минут, позволяя чужой памяти оседать в голове, словно пыли после обрушения здания. Воспоминания Люпина возвращались странно: не в хронологическом порядке, а через запахи, обрывки фраз и старые привычки. Названия заклинаний, эхо шагов в школьных коридорах, строгие голоса преподавателей — всё это казалось настолько нелепым и чужеродным, что Питер на мгновение просто замер, переваривая информацию. Затем он медленно выпрямился, и в его взгляде промелькнуло подозрение. — Подождите... — тихо произнес он, снова сканируя комнату. Книги, пыльный чайник, колченогое кресло, стопка пергамента. Он нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает холодное недоумение. Питер поднялся со стула и начал планомерно осматривать каждый угол: вытряхивал ящики стола, шарил по полкам, обшаривал карманы старого пальто, висевшего на спинке. Ничего. Он замер посреди комнаты, уперев руки в бока, и уставился в пустоту. — Нет, нет, нет, — забормотал он, снова грубо, без всяких церемоний вгрызаясь в память Люпина. Хогвартс. Уроки. Дуэли. В каждом воспоминании, в каждом кадре этой чужой жизни присутствовала одна и та же деталь. Тонкая деревянная щепка, через которую текла сила. Палочка. Питер медленно моргнул, и осознание накрыло его ледяной волной. Тишина в доме стала почти осязаемой, звенящей. — Если я в мире волшебников, — произнес он с расстановкой, — значит, я, черт возьми, волшебник. Он снова обвел комнату яростным взглядом и с силой хлопнул ладонями по столу. — Вы это серьезно?! — рявкнул он в пустоту, резко развернувшись. — Где моя палка?! Ответа не последовало. Дом хранил молчание, а Питер Хейл, привыкший полагаться на когти и зубы, впервые в жизни почувствовал себя безоружным... и абсолютно нелепым с этой внезапной потребностью в «магической щепке». Питер прикрыл глаза, заставляя себя дышать ровно и глубоко. — Хорошо, — выдохнул он, гася неуместную вспышку гнева. На этот раз он погрузился в память Люпина осторожнее, почти ласково, выуживая из подсознания не картинки, а тактильные фантомы. Ощущение тяжести в кармане, привычный жест, многолетнее соседство с теплым деревом. Питер медленно повернул голову к спинке стула, где сиротливо висело старое, поношенное пальто. Он подошел почти бесшумно — волчья грация возвращалась к нему вопреки худобе этого тела. Запустив руку в глубокий карман, Питер наконец коснулся пальцами древесины. Теплой. Почти невесомой. Живой. Когда он вытянул палочку на свет, то замер, рассматривая ее с долей брезгливого любопытства. Темная, потертая от бесконечного использования, исчерченная мелкими царапинами — она выглядела такой же изможденной, как и ее прежний хозяин. Питер осторожно взвесил её на ладони, пробуя баланс, и в этот миг внутри него что-то оглушительно щелкнуло. Магия. Она не пришла как заученное заклинание из учебника. Она отозвалась в теле как новый орган чувств, как внезапно открывшееся ночное зрение или обострившийся слух. Это было похоже на электрический разряд, который мягко пробежал по венам, смешиваясь с остатками волчьего бешенства. Питер медленно, хищно улыбнулся. — О-о... — протянул он, чувствуя, как кончики пальцев начинает покалывать от избытка силы. Он изящно крутанул палочку между пальцами, словно это был не магический артефакт, а привычный складной нож. — А вот это уже становится по-настоящему интересным. В глубине сознания измученный зверь нервно зашевелился, инстинктивно прижимая уши при виде новой, неведомой ему мощи. Питер слегка склонил голову набок, прислушиваясь к этому жалкому скулежу, и едва заметно усмехнулся. — Не волнуйся, — прошептал он, и в этом шепоте прозвучала сталь старого Альфы. Он перевел взгляд с палочки на густой, дышащий древностью лес за окном. В пальцах ощущалась приятная тяжесть, а магия, дремавшая в этом теле годами, теперь послушно текла по венам, ожидая приказа. Питер взвесил инструмент на ладони, и на его лице отразилось почти плотоядное довольство. — Кажется, у нас появился новый аргумент в этом споре, — произнес он, чувствуя, как внутри расправляет плечи его истинная натура. А затем он добавил, и в его голосе впервые прозвучали те самые азартные, почти веселые нотки, которые всегда предвещали чью-то скорую гибель: — Теперь осталось самое пустяковое: понять, как вытащить одного невиновного идиота из магической тюрьмы... и где, черт возьми, прячут нашего маленького щенка. Питер Хейл вернулся. И, судя по всему, этот мир был к этому совершенно не готов.