Смог.

«Я его убила..», проносится у девушки в голове, когда само ее тело бездыханно падает на пол. Было ли Сакуре страшно от того, на что способны ее руки, что прежде несли исцеление? Жалела ли она, занося острый клинок перед лицом убийцы? Будучи готовой к собственной смерти, она в каждой жизни, в каждой ветке реальности сделала бы это снова, снова и снова. Очутившись в душном, покрытом мраком подвале, обоняния коснулся стойкий гнилой запах. Споткнувшись о чужое бездыханное тело, девушка от ужаса вскрикнула. Ее ноги предательски запутались, ладони коснулись пыльного, покрытого мелкими камнями бетонного пола. Пальцы, что были широко расставлены, невесомо дотронулись до сухих волос, что уже став соломой, хаотично раскидывались по холодной поверхности. Женщина. Женщина. Женщина. Ослепляющая, выжигающая изнутри, первобытная ярость – чувство, что мгновенно заменило собой страх. «Больной ты ублюдок.», прорычала она, когда в живот с размаху врезался чужой грязный ботинок. Всхлипнув от боли, девушка все же заставила себя подняться на локтях, сплевывая желчь, что от резкого удара вышла из желудка. Взяв Сакуру за волосы, мужчина с лицом выродка довольно прошипел: «Ах, да передо мной ручная сука Хокаге собственной персоной.» Рассматривая сквозь свет одинокой свечи розовые пряди, доселе скрытые под париком, гнусная ухмылка исказила его и так уродливое лицо. «Думаю, Хатаке будет в восторге, если я пришлю ему пару твоих ноготков на память. Что думаешь?» Девушка, с трудом приподняв опухшее от избиений лицо, безумным оскалом обратилась к насмехающейся гримасе. На ее лбу активировалась печать.

***

Нахаживая бесконечные круги по своему кабинету, Какаши едва справлялся со звенящей внутри тревогой. Темные мысли заполоняли разум, изувечивая и очерняя черты ее лица, что были выжжены в его собственном сознании. Провожая в тот день глазами, умело затаившись в утреннем смоге, мужчина лишь надеялся, что происходящее – дурной сон, а не прощание. А теперь – лишь бессилие от того, что не мог сам ринуться на ее поиски, что не смог уберечь и не дал защиту. Вина за то, что пошел на поводу у импульсивных желаний молодой девушки. Страх, что возможно уже потерял ее, как и многих когда-то. Теперь лишь чувства, что сжирали Шестого, по маленькому кусочку выгрызая дыру в его и так изуродованном сердце. Сердце, которое, как казалось, более не способно на крик, что не способно на оплакивание, что не способно быть живым. Казалось, но не являлось. «Вернулись.», коротко донес советник, второпях заходя в кабинет. «Почему ты один? Где Сакура?», вырвалось с надрывом у человека, что был покинут всеми, кого любил в прошлом.

***

«Это ад? Или рай? А если и рай, то почему так холодно?» Еле заметно пошевелив закостенелыми пальцами, ее подушечки коснулись шершавой ткани. «Ками приберегла для меня не лучшую постель, дома было мягче..»

***

Блондинка, устроившись на небольшом фетровом диване, схватилась трясущимися руками за тяжелые виски, массируя те медленными круговыми движениями тыльной стороной запястий. Увиденные в чужих головах картины то и дело всплывали перед лицом, вызывая параноидальное желание смыть это все с себя, оттереть ледяную от ужаса кожу изнутри и снаружи. Заставить скрипеть ту от чистоты, даже если придется скальпелем сдирать верхний слой. Вся мерзкая порочность человеческой души покрыла ее тело шершавыми мурашками. «То, что они делали – просто ужасно, Какаши-сан..», с трудом вымолвила Ино, когда по ее щеке скатилась одинокая слеза. Взгляд, до краев наполненный чужой болью, обратился в взволнованный напротив. Налив в стакан прохладную воду, Хатаке учтиво протянул его девушке, что испытывала неподдельный истязающий страх, отражавшийся влажным мерцанием в уголках ее глаз. «Расскажи мне все. И главное – что он сделал с ней?», присаживаясь в кресло подле нее, как можно спокойнее произнес мужчина, стараясь сдерживать подступающий к горлу гнев.

***

Снующие по палате медсестры едва ли добавляли обстановке хоть немного так необходимого девушке спокойствия. Голоса то и дело проникали в сознание тупой болью, будто на живую раздвигая пальцами череп. Было тяжело сказать, что именно мешало Сакуре прийти в себя. Физически ее тело восстановилось еще в первые сутки в больнице, однако покалеченная психика, которой надругательски коснулись те, чьи легкие не должен был касаться воздух, оставляя безжалостно умирать от удушья, противилась возвращению в реальный мир. Мир, что отныне был угрозой. Мир, где слабым и беззащитным приходилось гибнуть от сильных рук уродливых душой. Жажда мести, что вырвалась последним вздохом из хрупкого тела, отняла у разума последнюю волю к жизни. Созидать, а не разрушать – мечта, которой было не суждено сбыться.

***

«Ну а теперь с вами поговорю я.», леденящим кожу тоном произнес мужчина, заходя в затхлую комнату. Воздух в ней был спертый. Казалось, будто от потолка до пола все было заполнено жаждой собственной смерти тех людей, что совсем недавно отнимали чужие. Отнимали, громко смеясь в морщинистое лицо Смерти, будто та не имеет над ними власти, будто палачи – это они сами. Людей, что теперь ожидала встреча с собственным палачом, присланным той, кого они недооценивали. Заглянув в лишенные понимания лица, Хатаке, небрежно цепляясь за подбородок, поочередно заставил те смотреть в разрез собственной маски. «Все вышли. Сейчас же.», отчужденно скомандовал он, после чего в помещении остались трое. А может и пятеро, ведь чужие Страх и Смерть праведно стояли у него за спиной. «А вот тебе не повезло больше всех. Если бы наши шиноби не успели, ты бы сдох.», очерчивая острым кунаем линию повисшей челюсти, произнес мужчина. На серой от измождения коже выступила кровь. Она с каждой секундой увеличивала свой поток, стремительно соединяясь с той, что сочилась из соседних ран. «Но я не буду таким же милосердным, как она.», одним лишь указательным пальцем задирая покосившуюся от бессилия голову, проговорил Хатаке, возвращая мерзкую, брошенную в подвале в сторону девушки ухмылку . О том, что происходило после, можно было догадаться только по рукам, что по окончании до самых локтей были густо покрыты чужой кровью, только по захваченным безумием темным глазам и истошным крикам по ту сторону двери, что доносились до ушей подчиненных Шестого ровно до того момента, пока он сам не покинул комнату. Комнату, в которой из живых больше никого не оставалось.