Спасение.

Часть 1.

Страх. Холодный пот пробирает конечности, выплескивая наружу инстинкты. Просачиваясь сквозь кожу, ужас липким слоем оседает под одеждой. «Нет, пожалуйста, нет!», вырывается истошным, царапающим горло криком. Лицо, чей хозяин стоит на расстоянии вытянутой руки, размыто. Не видно ни черт, ни блеска слизистой под веками. Видны лишь покрытые кровью ладони, что держат чужую голову за пепельные волосы. Человек без глаз усмехается, человек без губ оскорбляет, человек без души отнимает чужую. «Нет, нет, умоляю, нет!», громкий плач раздается эхом по затхлому подвалу. «Наблюдай, дорогуша. Смотри внимательно, не заставляй меня повторять.», ледяным тоном твердит палач. Его слова зациклены, его действия жестоки. Собственные глаза осматривают лишенное сил тело, которому принадлежат. Порванные джинсы, изуродованный глубокими порезами живот, рук не видно, но они болят. Сзади, руки сзади. Они то ли сломаны, то ли связаны. Боль от них настолько сильная, что определить причину кажется невозможным. «Смотри сюда, я сказал!», хлесткой пощечиной отпечатывается кровавой ладонью. «Ты, мелкая сука, смотри, что я делаю с ним. Смотри!», сквозь слезы, звоном в ушах отдает в готовую склониться голову. Чужие пальцы с удовольствием режут острым кунаем тело человека, кого хочется защитить любым способом, за жизнь которого нестрашно отдать собственную. Его кромсают, его пытают, истязают. В ответ – лишь остатки дыхания, что вопреки, отчаянно балансирует на грани с реальностью. «Живой?», неприкрыто издеваясь, спрашивает палач. Отталкивая от себя практически мертвое тело, ублюдок без лица устремляется вперед. «Открой глаза Хатаке, я хочу, чтобы ты смотрел, пока я буду с ней играть.», потянувшись к ширинке, выплюнул он. Ремень на его брюках щелкнул. Сил кричать не осталось. Чувство, словно двигаюсь, метаюсь, но обреченно остаюсь на месте. «Ну же, дорогуша, улыбнись. Разве бывший сенсей не научил тебя быть хорошей девочкой?», проведя грязным мозолистым пальцем по моей щеке, проговорил палач. «Не против, если я угощусь ею, а, Шестой?», спускаясь ладонью к израненному животу, продолжал он. «Ты что, еще не видела мужчин? Неужели любимый учитель не показал тебе, как нужно себя вести? Будь ласковой, дорогуша.», расстегивая пуговицу порванных в клочья джинс, произнес человек без лица. Его холодная, липкая от крови рука коснулась ткани белья. Животный рев вырвался позади убийцы, когда последним ударом его сердце пробило грудную клетку. Мгновение забрало обоих. Погибнув, палач унес за собой жизнь того, кто стал его собственным, того, кто защитил, того, кого любила. Отчаянный крик, желание уйти следом, пелена перед глазами. Крик, оглушающий, рвущий горло. Крик, оголяющий раны. Уйти следом стало фиксацией, стало стремлением, стало выходом. Больно. Больно. Больно. Руки сами потянулись к лицу, обрамленному липкими от крови прядями пепельных волос. На выдохе, собрав последние силы, корпус склонился к замершим безжизненным губам. Губам, что через мгновение ответили.

Часть 2.

Спокойствие давно покинуло Какаши. Оно всегда шло ему навстречу, но никогда – рядом. Оно напоминало о себе: отражалось на лицах коллег, блестело в глазах детей из родной деревни, проникало в голову через ее голос. Но никогда не оставалось. Лишь дразнилось и вновь бесследно исчезало. Сны, что после бесконечных потерь были обречены на одиночество, не справлялись с подсознанием. Бороться с тревогой едва ли представлялось возможным. Оттого кошмары впредь владели ночью, порой отнимая последние силы. Рассеянный свет уличных фонарей мягко коснулся радужки, когда глаза мужчины открылись. Сбитое дыхание, образ Обито на обратной стороне век. Но нечто было иначе, чем обычно. Хрупкое тело, спрятанное в оберегающих объятиях человека без маски. Маски, оставленной хозяином покоиться на шее. Маски, спущенной на уровень ключиц нежными девичьими пальцами. Правая рука мужчины была перекинута через узкие плечи и согнула в локте, прикрывая собой чужую голову. Широкая ладонь покоилась в разбросанных по простыням розовых волосах, служа Сакуре подушкой. Девушка крепко впивалась в напряженное мужское предплечье, не давая убрать руку, сменить позу, уйти, оставить. Мерно вздымаясь, грудная клетка касалась острых лопаток. Тела складывали пазл, в точности повторяя общий узор. Хотелось замереть, хотелось оглушить и дезориентировать время, лишь бы замедлить его течение хотя бы на секунду. Сжав девушку в объятиях, Хатаке уловил тревожность в ее дыхании, почувствовал, как ее сердце начинает терять свой ритм – биение его то ускорялось, то вовсе становилось едва ощутимым. Сакура, метаясь в крепости из надежных рук, начала тихо всхлипывать, заставляя Какаши насторожиться. Когда первые слезы с ее лица скатились на его разгоряченную кожу, мужчина осторожно перевернул бывшую ученицу на спину, не разрывая телесного контакта, позволяя той цепляться за себя ногтями в поисках защиты. «Тише-тише..», мягко оглаживая ее дергающиеся плечи, прошептал Хатаке. Он склонился над беспокойным лицом, убирая с того сбившиеся, влажные от проступившего пота пряди. Ладони Сакуры хаотично перемещались по телу перед ней. Она хваталась за ворот футболки, мельком задевала оголившейся местами торс, шею, волосы – все, до чего могла дотянуться. Еле слышные всхлипы стали превращаться в затяжные, раздирающие. «Я тут.», «Проснись, Сакура.», «Тебя никто не обидит, пока я рядом.», вторил Какаши, пока девушка не оторвалась от кровати, приподнимаясь на руках. Опершись на одну, другой она дотронулась до нескрытого под маской лица. Казалось, словно ее образ омрачили скорбь и печаль, наложившись на мягкие черты. Слезы текли по щекам, спадая на измятое одеяло. Устроив ладонь чуть ниже уха, держа пальцами шею, Сакура подалась вперед. Ничего из происходящего не было отлажено, ни к чему не существовало заранее продуманного плана действия, отступления. Хатаке застыл. Полное принятие легло на его плечи. Для него было важно только то, что ей нужно. Ее длинные ресницы подрагивали, губы покрывали свежие трещины. Оказавшись практически вплотную к девичьему лицу, Какаши попросту прикрыл глаза, не справляясь с собственной тревогой. Все его тело рвалось на части, где одна хотела сорваться с места, убежать, избежать, а вторая – впиться губами в просящие напротив. Слиться с ними воедино, смешаться настолько, чтобы его более невозможно было опознать, отделить. Секунда, длящаяся целую вечность, прошла и вместе с ней оставшиеся от стены руины превратились в порошок, развеявшись по комнате с легким дуновением ночного ветра. Влажные от выступившей крови губы, отдавали металлом на языке. Поцелуй, ставший спасением, исцелял нанесенные разумом рваные, гниющие на сердце раны. Двое медленно касались друг друга. Их руки, становясь смелее, зарывались в волосы, касались ключиц, блуждали по плечам. Распахнув глаза, Сакура не испугалась. Она лишь сильнее сжала ткань футболки, придвинувшись как можно ближе к мужчине, что мгновением назад казался навечно исчезнувшим из ее жизни. Ближе. Хотелось стать одним целым. Одним целым, чтобы никогда не остаться в одиночестве. Чтобы если умереть, то вместе, ни на мгновение не оставив друг друга. Быть без него – стало для девушки личным кошмаром. Омрачить ее своими чувствами – стало личным кошмаром для него. То, что для Хатаке было неправильным, для нее казалось истинным, верным, первозданным. Дыхание обоих сбилось, перемешавшись в измятых простынях, в жадных прикосновениях. Мужчина, притянутый хрупкими на вид руками, нависал над телом, до которого клялся никогда не дотрагиваться. Его пальцы блуждали по изгибам, что должны были оставаться лишь образом, высеченным на подкорке. Его глаза смотрели в те, нежность в которых он никогда не заслуживал. Девушка, слезы на щеках которой обсохли, старалась выпить момент до последней капли, боясь, что он никогда не повторится. Ее ладони скользили по торсу того, кого более не хотелось отпускать, кого было страшно лишиться. Ее глаза смотрели в те, обладателя которых хотелось впустить в свою душу, вместе исцелиться, воспрянуть, став едиными, обретя силу, покой. Две пары глаз, горячие губы, сплетенные между собой тела. Лишь ночь имела столько власти. Лишь ночь была способна запустить процесс, уготовленный предсказанием, что пока оставалось непрочитанным.