Часть 4. Последний чертеж

Аизава отлетел к стене, пробив собой стеллаж с банками. Стекло разбилось, формалин залил пол, и по бетону растеклись маленькие кусочки того, что когда-то было чужими причудами, чужими жизнями. — Сэнсэй! — крик Тодороки расколол тишину. Лед ударил из его руки, покрывая пол скользкой коркой, пытаясь сковать ноги беглеца. Мидория уклонился. Движения больше не напоминали человеческие — металл под кожей делал своё дело, превращая некогда неуклюжего мальчишку в идеальную машину для уклонения. — Шото, — голос из-под маски звучал почти ласково. — Ты всегда был близок к идеалу. Наполовину огонь, наполовину лёд. Но даже ты — всего лишь половина. Бакуго не стал ждать. Взрывная волна ударила прямо в грудь Мидории, разрывая белый халат в клочья. — Заткнись, Деку! — заорал Кацуки, но в его голосе впервые за долгое время слышалось не бешенство, а отчаяние. — Ты думаешь, это круто? Превращать себя в хренов тостер?! Мидория пошатнулся, но устоял. Халат упал на пол лохмотьями. И все замерли. Тело Мидории Идзуку больше не было телом семнадцатилетнего юноши. Грудь пересекали шрамы — десятки шрамов, аккуратных, хирургических. Некоторые уже зажили, некоторые были свежими, с торчащими наружу краями металла. Под левой ключицей пульсировал синим светом небольшой индикатор — вживлённый прямо в кость. Правая рука от локтя до плеча была покрыта тонкой сеткой титановых нитей, проступающих под кожей, как вены механического монстра. — Видите? — Мидория раскинул руки, словно предлагая оценить его работу. — Я почти готов. Только одной детали не хватает. Самой главной. — Ты идиот, — выдохнул Бакуго, и в его голосе вдруг проступило что-то, похожее на боль. — Ты всегда был идиотом, Деку. Думал, что можешь всё выдержать. Все причуды. Всю боль. Всю ответственность. А теперь... теперь ты решил выдержать даже это? Мидория посмотрел на него. Впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то живое. Тень того мальчишки, который когда-то бегал за Каччаном с блокнотом. — Я не выдерживаю, Каччан, — тихо сказал он. — Я строю. Тодороки сделал шаг вперёд, лёд и пламя танцевали на его ладонях. — Идзуку, послушай. Мы можем помочь. В клинике есть врачи, которые... — Которые скажут мне, что я болен? — перебил Мидория, и его голос снова стал жёстким. — Которые вырежут всё, что я в себя вживил, и оставят меня догорать, как Всесильного? НЕТ. Он указал на капсулу, где плавало подключённое тело Кайдзена. — Он будет жить вечно! Его причуда питает машину! А машина станет мной! Вы не понимаете? Я нашёл способ! Я единственный, кто нашёл! — Ты нашёл способ сдохнуть молодым, — рявкнул Аизава, поднимаясь из-под обломков. Кровь текла по его лицу, но глаза горели решимостью. — Мидо рия, это не героизм. Это самоубийство. _______________________________________________ Мидория попятился. Впервые за весь разговор он отступал. — Не подходите, — предупредил он. — Архонт не позволит себя прервать. — Какой Архонт? — крикнул Тодороки. — Здесь только ты! Только Идзуку Мидория, который сошёл с ума от страха стать слабым! Слова Шото попали в цель. Мидория вздрогнул. Его рука метнулась к груди, туда, где зияла пустота между рёбрами — подготовленное место для последнего импланта. — Я не слабый, — прошептал он. — Я никогда не был слабым. Я просто... я просто ждал. Всегда ждал. Ждал, что Всесильный заметит. Ждал, что причуда проснётся. Ждал, что стану героем. А теперь... Он посмотрел на стол, заваленный инструментами. Там, среди скальпелей и зажимов, лежала Трубка. Она была прекрасна. Идеально выточенный цилиндр из медицинской стали, покрытый тончайшей сеткой нано-сенсоров. Внутри пульсировала голубая жидкость — накопитель, который должен был соединиться с энергией Кайдзена и стать вечным сердцем Архонта. — Теперь я не жду, — закончил Мидория. — Теперь я беру. — Идзуку, нет! — Аизава рванул вперёд, активируя причуду. Бакуго взорвал пол перед собой, пытаясь отрезать путь. Тодороки ударил льдом, целя в руку. Они опоздали. Мидория схватил трубку. На одно мгновение он замер, глядя на своё отражение в полированной стали. Из прорезей маски на него смотрели безумные, но всё ещё его глаза. Глаза мальчика, который хотел спасать улыбками. — Простите, — одними губами сказал он. И вонзил трубку себе в грудь. Звук был страшным. Не крик — хруст. Хруст ломаемых рёбер, чавканье разрываемой плоти и лязг металла о металл, когда трубка встала на место, соединяясь с подготовленными заранее креплениями. Мидория выгнулся дугой. Изо рта хлынула кровь, заливая подбородок, капая на белый (теперь красный) халат. Но он не упал. Он стоял. Капсула за его спиной взорвалась фонтаном искр. Жидкость выплеснулась на пол, и тело Кайдзена, наконец, обрело покой — мёртвое, обесточенное, опустошённое. Но трубка в груди Мидории засветилась. Синий свет пульсировал в такт сердцу, которого больше не было. Механическ ому сердцу, которое только что родилось. ______________________________________________ Мидория открыл глаза. Тодороки сделал шаг назад. Бакуго замер с поднятой рукой, забыв про взрыв. Аизава смотрел и не верил своим глазам. Рана на груди Мидории... затягивалась. Не как у регенераторов — медленно, тканью. Она запечатывалась металлом. Тонкие пластины выползали из-под кожи, закрывая место входа, смыкаясь в идеальный гладкий щиток на груди. — Работает, — голос Мидория изменился. В нём появилась вибрация, низкий механический оттенок. — Слышите? Оно бьётся. Он прижал руку к груди. Под пальцами действительно пульсировал ритм. Ровный. Вечный. Нечеловеческий. — Архонт больше не нуждается в строителе, — произнёс Мидория, и его глаза, видимые в прорезях маски, вдруг стали абсолютно пустыми. — Строитель был слаб. Строитель боялся. Строитель... плакал по ночам, вспоминая улыбку Всесильного. Он поднял руку и медленно снял маску. То, что они увидели, заставило даже Бакуго вздрогнуть. Лицо Мидория было лицом статуи. Белая кожа, белые волосы, и шрам между бровей, который теперь не просто белел — он светился. Тонкая голубая линия, пульсирующая в такт механическому сердцу. Но глаза... глаза были живыми. И в них стояли слёзы. — Он ещё здесь, — прошептал Тодороки. — Идзуку ещё здесь. — Нет, — ответил Мидория, и его голос дрогнул. — Идзуку уходит. Ему больно. Ему всегда было больно. А Архонту... Архонту не больно. Он сделал шаг вперёд, и берцы оставили в бетоне вмятину — вес тела изменился, металл внутри делал его тяжелее, сильнее, совершеннее. — Я избавился от лишнего, — сказал он, глядя на своих друзей. — От страха. От сомнений. От желания, чтобы меня похвалили. Осталось только одно. — Что? — выдохнул Аизава. Мидория — или то, что от него осталось — улыбнулся. И в этой улыбке не было тепла. Только холодная, совершенная решимость. — Совершенство. Я создам мир, где никто не будет сгорать изнутри. Где герои не умирают от своих причуд. Где слабость — это выбор, а не приговор. Он поднял руку, и на его пальцах блеснули вживлённые лезвия. — Вы можете попытаться меня остановить. Но помните: я не Идзуку. Я Архонт. А Архонт не чувствует боли. Бакуго шагнул вперёд, загораживая Тодороки. — Знаешь, что я думаю, Деку? Мидория склонил голову. — Я думаю, ты врёшь. И себе, и нам. Ты чувствуешь. Ты всегда чувствовал слишком много, придурок. И сейчас, под всей этой хренью, ты орёшь от боли. Я слышу. На одно мгновение свет в глазах Мидория дрогнул. Тень Идзуку выглянула наружу, и его губы шевельнулись, готовые произнести: — Каччан... Но механическое сердце ёкнуло, синий свет в груди вспыхнул ярче, и лицо снова стало маской. — Архонт не орёт, — холодно сказал он. — Архонт строит. Развернувшись, он прыгнул к стене и, пробив её своим усиленным телом, исчез в ночи, оставив после себя только дыру, дымящиеся провода и троих людей, которые только что потеряли друга окончательно и бесповоротно. Эпилог. Тишина внутри Где-то в тёмном переулке, далеко от убежища, Архонт остановился. Он прислонился к стене и медленно сполз по ней вниз. Берцы оставляли борозды в асфальте. — Я сделал это, — прошептал он. — Я сделал. Механическое сердце билось ровно. Никакой боли. Никакой усталости. Совершенство. Но из глаз, живых человеческих глаз, которые всё ещё принадлежали Идзуку Мидории, текли слёзы. Они катились по белым щекам, падали на грудь, на то место, где под металлом пульсировало вечное сердце. — Почему... — выдохнул он в пустоту. — Почему я плачу, если мне не больно? Ответа не было. Только тишина. Та самая тишина, с которой всё началось. Та самая тишина, что теперь поселилась внутри него навсегда.