Глава 23. Рождество в изоляторе

Гарри стоял в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и тяжело дышал. Мысли, словно ядовитые змеи, извивались в голове, оставляя за собой липкий след ужаса. Он представил, как его собственные руки вдруг начинают покрываться чешуей, как его голос превращается в шипение, и его затрясло от отвращения к самому себе. ​Амулет на груди снова отозвался. На этот раз это не было холодом или теплом — это была резкая, пульсирующая вибрация, напоминающая удар сердца, который пытался выбить дурь из его головы. ​«Прекрати это, Гарри!» — голос Джинни был жестким, почти яростным. — «Не смей поддаваться этому! Это именно то, чего Он хочет — чтобы ты поверил, что ты — это Он. Ты не змея. Ты — Гарри Поттер, и ты стоишь здесь, в Хогвартсе, а не ползаешь по коридорам Министерства!» ​«Я чувствовал это, Джинни», — прошептал Гарри в пустоту коридора, его глаза были влажными от слёз ярости. — «Я чувствовал голод. Я хотел... я хотел причинить боль Артуру. Это было мое желание. Мое!» ​«Нет. Его», — отрезала Джинни. Через Узы он почувствовал, как она подходит к нему — он слышал её шаги, хотя она была еще за поворотом. — «Он накладывает свои желания на тебя, как накладывают «Империус». Ты просто сосуд, через который Он смотрит. Но сосуд можно защитить. Если ты продолжишь себя так ненавидеть, ты откроешь Ему дверь настежь. Закройся. Не пускай этот страх вглубь». ​Она появилась из-за угла, кутаясь в мантию, с лицом, бледным в свете луны. В её глазах не было жалости — только холодная, непоколебимая решимость, которая пугала его больше, чем любой декрет Амбридж. ​— Дамблдор избегает тебя не потому, что ты монстр, — сказала она вслух, голос её дрожал, но не от страха. — Он избегает тебя, потому что видит в тебе то, что может уничтожить Лорда. Он видит потенциал, который он сам не может контролировать. И он боится этого. ​— А ты не боишься? — Гарри посмотрел на неё, и в этот момент их амулеты слились в один непрерывный, спокойный свет, пробивавшийся сквозь ткань мантий. — Я могу убить тебя, Джинни. Если Он захватит меня... ​— Ты не убьешь меня, — она подошла вплотную и взяла его за лицо, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Потому что эта связь — не Его магия. Это наша. Он может видеть через твои глаза, но Он не может чувствовать то, что чувствую я, когда касаюсь тебя. Это единственное место, куда Ему вход заказан. ​Гарри почувствовал, как ярость в его голове начинает уступать место странному, почти болезненному спокойствию. Её пальцы на его щеках были реальными, теплыми, живыми. ​— Завтра Снейп, — напомнил Гарри, и его голос больше не дрожал. — Он будет копаться в моих мыслях. ​— Пусть копается, — Джинни чуть улыбнулась, и этот жест сделал её похожей на того самого маленького ребенка, который когда-то боялся дневника Тома Реддла, но теперь был готов сразиться со всем миром. — Снейп — мастер окклюменции, но он никогда не встречал такой магии, как наша. Если он попытается пробиться к твоим воспоминаниям, он наткнется на стены, которые даже он не сможет разрушить. Мы будем готовы. ​Гарри смотрел на неё, и тьма, которая еще минуту назад грозила поглотить его, начала отступать, сжатая в крошечную точку в глубине его сознания. Он понял: он не одинок в этой битве.Тишина, повисшая в больничном коридоре, казалась густой и давящей. Звук голоса Локонса, доносившийся из палаты за дверью, был настолько неуместен и нелеп, что Гарри почувствовал, как внутри него закипает неконтролируемая ярость. ​Амулет на его груди отозвался резким, вибрирующим холодом. Джинни, стоявшая чуть поодаль, смотрела на дверь, за которой скрылся Невилл с матерью, и её кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. ​«Гарри, не надо», — прошептал её голос у него в сознании, полный сдерживаемой боли. — «Не сейчас. Ты ничего не исправишь, устроив сцену, а если Амбридж пронюхает, что ты был здесь — она использует это против тебя, против Дамблдора, против всех нас». ​Гарри глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Его шрам, казалось, пульсировал в ритме этого холодного камня. Он посмотрел на друзей. Рон выглядел оглушенным, а Гермиона вытирала слезы, не пытаясь больше притворяться, что всё в порядке. ​— Пытки, — тихо произнесла Гермиона. — Заклятие Круциатус. Я знала, что они сошли с ума, но… видеть их такими… ​— Невилл никогда не говорил об этом, — Рон покачал головой, в его голосе слышалось непривычное для него сочувствие. — А мы еще смеялись над ним иногда… Какой же я был идиот. ​Гарри почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил, как Дамблдор рассказывал ему эту историю в кабинете, и как тогда это казалось чем-то из далекого прошлого — чем-то, что осталось в учебниках истории или в газетных архивах. Но теперь, после того, как он сам «смотрел глазами змеи», после того, как почувствовал чужую боль как свою собственную, он осознал: это не прошлое. Это война, которая продолжается прямо здесь, в этой палате, в этих пустых обертках от жевательной резинки. ​«Мы должны сделать что-то, Гарри», — импульс от Джинни был не просьбой, а приказом. — «Если Лорд вернулся, те, кто сделал это с родителями Невилла, скоро будут на свободе. Посмотри на свои руки. Они были руками убийцы в твоем сне. Сделай так, чтобы они стали руками защитника». ​Гарри посмотрел на свои ладони. ​— Нам пора, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Если мы будем просто стоять здесь, мы не поможем ни Невиллу, ни его родителям. Единственный способ заставить их заплатить — это стать теми, кого они боятся больше всего. Настоящей силой. ​Он повернулся и пошел прочь по коридору больницы, не оглядываясь. Джинни, Гермиона и Рон поспешили за ним. В этот момент Гарри понял: рождественские каникулы закончились, хотя до их официального финала было еще далеко. Началась другая жизнь — та, где нет места детским обидам, и где каждый шаг приближает его к тому, кто когда-то наложил Круциатус на людей, которых Невилл так отчаянно пытается помнить.