Глава 27. Кентавр и ябеда

Гарри смотрел на искусственные звезды, сиявшие сквозь листву, и чувствовал, как по коже пробежал холодок. Это не было похоже на театральные предсказания Трелони с её хрустальными шарами и запахом хереса. Здесь, в прохладном полумраке первого этажа, магия казалась древней и опасной. ​Амулет на груди Гарри отозвался тонким, едва уловимым звоном, похожим на вибрацию натянутой струны. Он скосил глаза на Джинни. Она сидела чуть в стороне, прислонившись к широкому стволу бука, и её лицо в призрачном свете звезд казалось высеченным из мрамора. Она не шепталась с подругами, как Парвати или Лаванда; её взгляд был прикован к Флоренцу. ​«Гарри, ты чувствуешь это?» — её голос в его сознании был тихим, почти благоговейным. — «Звезды... они не просто горят. Они движутся. Флоренц не показывает нам картинку, он показывает нам время». ​Гарри присмотрелся. Действительно, крошечные точки света на потолке медленно смещались, выстраиваясь в узоры, которые казались ему смутно знакомыми по урокам астрономии, но сейчас они несли в себе иную тяжесть. ​— Я знаю, чему вас учила профессор Трелони, — заговорил Флоренц, и его голос эхом отозвался под сводами кабинета. — Человеческое ясновидение часто затуманено личными страхами и желаниями. Кентавры же смотрят на небо, чтобы увидеть движение великих истин. Мы не ищем в чаинках смерть соседа или выигрыш в лотерею. Мы ищем сдвиги в самой ткани бытия. ​Он подошел к Гарри ближе, и мох под его копытами даже не примялся. ​— Взгляните на Марс, — Флоренц указал на ярко-красную точку, горевшую прямо над головой Гарри. — Он светит необычайно ярко уже многие месяцы. Это признак того, что мир вступает в эпоху великих потрясений. Но есть и другие знаки... тени, которые переплетаются там, где их быть не должно. ​Амулет Гарри внезапно обжег кожу. Это было предупреждение. Гарри почувствовал, как в его сознание пытается просочиться холодное, липкое любопытство — не его собственное, а чье-то чужое. ​«Стена, Гарри! Быстро!» — вскрикнула Джинни через Узы. ​Гарри зажмурился на секунду, представляя, как возводит вокруг своих мыслей те самые свинцовые двери, о которых они говорили. Он понял: Волан-де-Морт тоже «смотрел» на эти звезды. Через него. ​— У вас есть вопросы? — Флоренц пристально посмотрел на Гарри, и в его синих глазах мелькнуло понимание. Он явно почувствовал вспышку чужой воли. ​— Сэр... — Гарри откашлялся, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А могут ли звезды ошибаться? Или... может ли кто-то изменить то, что они предсказывают? ​Флоренц хранил молчание так долго, что Рон начал беспокойно ерзать на своем пеньке. ​— Даже кентавры иногда ошибаются в трактовках, — наконец ответил он. — Но судьба — это не рельсы, по которым катится поезд. Это река. Вы можете плыть по течению, а можете попытаться повернуть её вспять. Однако помните: река всегда стремится к морю. И некоторые встречи неизбежны, как бы сильно вы ни старались их избежать. ​Он снова указал на Марс. ​— Течение усиливается, Гарри Поттер. И те, кто связан невидимыми нитями, первыми почувствуют холод воды. ​Гарри почувствовал, как рука Джинни на мгновение сжала его ладонь под прикрытием тени дерева, прежде чем она снова отстранилась. Это было подтверждение: она тоже это слышала. И она знала, что «невидимые нити» — это не просто метафора.Гарри шел по коридору, едва переставляя ноги. Шрам все еще пульсировал тупой, изматывающей болью, но куда сильнее жгло внутри от осознания того, что произошло. Дамблдор ушел. Ушел, чтобы спасти его, Гарри, от исключения, от Министерства, от самого себя. ​Амулет на груди Гарри внезапно стал ледяным. Это не было предупреждением об опасности — это была чистая, концентрированная тревога, передававшаяся от Джинни. Она знала. Она чувствовала через их Узы, что в кабинете директора произошло нечто катастрофическое. ​«Гарри! Что случилось?» — её голос в его сознании дрожал от напряжения. — «Я видела вспышку золотого пламени из окна башни. Дамблдор... его больше нет в замке?» ​«Он ушел, Джинни», — отозвался Гарри, и его мысленный голос казался ему самому чужим. — «Мариэтта нас выдала. Амбридж и Фадж пытались его арестовать, но он... он просто исчез. Вместе с Фоуксом». ​Гарри чувствовал, как МакГонагалл крепко держит его за плечо, ведя мимо замерших доспехов. Мариэтта плелась с другой стороны, закрывая лицо руками — проклятие Гермионы все еще пылало на её коже фиолетовыми прыщами, складывающимися в слово «ЯБЕДА». ​«Слушай меня внимательно», — Джинни заговорила снова, и на этот раз в её ментальном голосе зазвучала та самая сталь, которую Гарри видел в её глазах во время тренировок ОД. — «Амбридж теперь ни перед чем не остановится. Она назначит себя директором, я уверена. И первое, что она сделает — попытается сломать тебя. Ты должен закрыться. Прямо сейчас. Помни, что сказал Дамблдор: береги свое сознание». ​Гарри стиснул зубы. Вспоминая момент, когда Дамблдор коснулся его руки, он снова ощутил тот ледяной укус чужой ярости. Это была не просто злость — это был Волан-де-Морт, который внутри него тянулся к горлу директора. ​— Поттер, — негромко произнесла МакГонагалл, когда они подошли к портрету Полной Дамы. Она остановилась и посмотрела на него сверху вниз. В её глазах не было упрека, только глубокая, суровая печаль. — Идите в спальню. И, ради всего святого... будьте осторожны. Теперь правила игры изменились. ​Гарри кивнул и шагнул в проем. В гостиной было пусто и тихо, только у камина сидела одна фигура. Джинни. Она не спала, она ждала его, сжимая в руках свой амулет. ​Как только портрет закрылся, она вскочила. Гарри подошел к ней, и на мгновение тишина гостиной Гриффиндора показалась ему единственным безопасным местом во всем мире. ​— Он сказал, что я пойму, зачем мне Окклюменция, — прошептал Гарри, глядя в огонь. — Но я уже понимаю. Он боится, что Волан-де-Морт использует меня, чтобы ударить по нему. Или по вам всем. ​Джинни подошла вплотную и положила ладонь на его шрам. Их амулеты отозвались одновременной вспышкой мягкого света, который на мгновение приглушил боль. ​— Мы не дадим Ему этого сделать, — твердо сказала она. — Дамблдор ушел, чтобы бороться снаружи. Наша задача — удержать замок изнутри. И начнем мы с того, что завтра Амбридж поймет: директорское кресло не делает её хозяйкой Хогвартса.