Такая вот вечная молодость

Пашке Шустову последние несколько дней даются, откровенно говоря, непросто. Вот сами посудите – вам нет ещё даже семнадцати, у вас на горизонте маячит ЕГЭ, олимпиады и прочее выпускное безобразие, вы наконец-то пришли в себя после недавних шекспировских страстей с первой неудачной влюблённостью и пытаетесь просто нормально жить, как всякий человек вашего не самого простого, прямо скажем, возраста. И тут вокруг вас снова разгораются шекспировские страсти – только их уже разводят все эти великовозрастные чудаки, которым будто на работе проблем мало – нет, надо до кучи ещё друг у друга на нервах поиграть и на мозги покапать. Ну а как же иначе, без этого же скучно! Пашка со своей простой шестнадцатилетней одиннадцатиклассной высоты честно пытается понять и отца, и Рогозину. Пытается изо всех сил – но получается в лучшем случае через раз. Причём, как ни странно, сейчас он почему-то лучше понимает Галину Николаевну. Во всяких тонких и возвышенных материях он, совсем ещё юный, да ещё и физик-прагматик до мозга костей смыслит, откровенно говоря, одно сплошное ни шиша. Но даже он смутно догадывается, что, когда человек живёт один двадцать с лишним лет, а потом в его жизни впервые за столь долгое время случаются отношения – легко и просто это не бывает никогда. Тем более, когда к новому партнёру этого самого бывшего одиночки прилагается несовершеннолетнее «обременение». Естественно, этой Рогозиной, которую, как он успел пару раз услышать, и в ФЭС «снежной королевой» неспроста прозвали, сложно так вот с полпинка поладить и с отцом, и с ним самим. Вот и съехала товарищ полковник, видимо, засомневавшись, что всё идёт так, как надо. Нет, отца младший Шустов, конечно, тоже понимает – никому не будет приятно, когда женщина, в которую влюбился искренне и всерьёз, прямым текстом просит притормозить и не делать пока больше шагов в этом направлении. Но ведь не бросила же Галина Николаевна его совсем, не говорила резкостей и грубостей, и даже у него, малолетки, прощения просила за то, что пока (она так и сказала – «пока») о семье им думать ещё рано. Поэтому нечего пока руки опускать – тут ждать надо, наблюдать и быть готовым к дальнейшим действиям, а не капитулировать. Конечно, если бы Рогозина их с концами бросила, как Лена, Пашка бы, разумеется, разозлился. Или если бы заподозрил, что у неё есть ещё кто-нибудь на примете, а отец так, запасной вариант. Но об этом даже подумать смешно. Кто угодно, только не Рогозина, которая на них-то, судя по всему, с трудом время нашла в своём забитом под завязку графике – что уж говорить о каком-то там гипотетическом левом типе на стороне. Поэтому сейчас парню и проще понять отцовскую любимую женщину, чем его самого. Может, у них характеры похожие. Отец вон какой – эмоциональный, заботливый, опекающий (иногда даже слишком). А он, Пашка, говорят, независимостью в мать пошёл. Мать он, если честно, почти не помнит. Ну правильно – как говорит отец, она уехала, когда ему едва-едва пять исполнилось. Говорит, в Польшу. Мало что от неё в памяти осталось. Руки, тёплые, но какие-то шершавые – помнит. Голос, резковатый немного – помнит. А ещё длинный джинсовый сарафан, в котором она почти всегда ходила, и робота-трансформера, которого она ему подарила как раз на пятилетие – это был как раз первый день рождения, чётко в его воспоминаниях отложившийся. А потом она резко исчезла. И дальше он помнил только отца. Отец водил его по утрам за руку в старшую группу детсада, отец варил на завтрак каши, отец учил его читать, отец провожал в первый класс. Первые уроки, пятёрки, двойки, родительские собрания, друзья, драки, сопли, шишки на лбу и разбитые коленки – всё это был вынужден тащить на себе отец. На протяжении восьми лет. Без какой бы то ни было женской руки. Нет, грех, конечно, сбрасывать со счетов бабушку – но многим ли может помочь пенсионерка, живущая в пригороде? При таком раскладе совсем и неудивительно, что отец таким стал. В смысле, мировым и потрясающим, конечно, но иногда гиперопекающим и чересчур уж вездесущим. По опыту пацанов из его класса, такими чаще бывают мамы. А у него вот – отец. Который всерьёз решился привести в дом женщину только три года назад. Нет, теперь-то Пашка почти уверен, что и до Лены у его мирового, потрясающего и немного застрявшего в прошлом родителя были дамы, которые ему нравились и, возможно, даже больше. Но первой серьёзной пассией стала Лена – и почти сразу из пассии превратилась в жену, а для него, Пашки, соответственно – в мачеху. Хотя, по правде сказать, ему она больше в старшие сёстры годилась. Но уже через два года – ушла. И нет, не к кому-то другому, больше подходящему по возрасту и не имеющему «довеска», как ему тогда со злости казалось. А просто ушла строить свою жизнь, в которой пока что семье и браку места не было. Ему потребовался почти год, чтобы сию до абсурда простую истину понять. И он понял. А потом появилась Рогозина. Сначала – просто как отцовская дама сердца, о внимании которой, насколько Пашка догадывается, он мог только мечтать. Даже когда они начали встречаться, он робел перед ней, как школьник («Хотя какой там школьник, я наоборот убивать хотел всех без разбора, когда на Веронике зациклен был!») и долго тормозил перед тем, чтобы предпринять сколько-нибудь значимый решительный шаг. Галина Николаевна вела себя так же – осторожно настолько, что казалась отстранённой. За это младший Шустов их даже зауважал – не спешат с места в карьер, а с чувством-толком-расстановкой к столь важному вопросу подходят. Но видимо, даже в таком медленном течении их отношений что-то показалось Рогозиной чересчур уж скоропалительным. И, если уж совсем откровенно, без прикрас, в чём-то Пашка с ней согласен. Не готов он пока считать кого-то мачехой. Хотя, надо признать, в качестве сдерживающего фактора от отцовской гиперопеки она была незаменима, что уж там. Устыдившись столь эгоистичных прагматичных мыслей, парень трясёт и без того растрёпанной тёмно-русой головой и вновь погружается в почти позабытый раунд онлайн-игры, на которую у него сегодня, как ни странно, даже настроения почти нет. Какие уж тут квесты по поиску очередного неигрового персонажа с ценной инструкцией, когда за стенкой отец допивает совсем уже остывший чай и наверняка беспрестанно тяжело вздыхает, пользуясь тем, что отпрыск сидит в наушниках и не слышит? Нет, всё. Пошло всё к чёрту. Пашка извиняется перед Илюхой и ещё парочкой соигроков и закрывает игровое окно. Что он, совсем чурбан бесчувственный, что ли – паникёра этого великовозрастного одного оставлять? И что вот он опять надумал Гамлета валять на пустом месте? Сам же рассказал, что встречался после работы с Галиной Николаевной, что договорились обо всём, что никто по-прежнему окончательно не расстаётся… Понятно, конечно – больно и обидно, что от них съехали. А ему самому что, легко, что ли? Ему ещё семнадцати нет, а за последние два года из их квартиры уже вторая женщина сбегает, как из очага чумы. Нет, этого драматурга шекспировского надо реанимировать и как можно скорее, пока дров не наломал. А то как будто он своего родителя не знает! На работе в ФЭС – профи каких поискать, а как в быту и обычной жизни – так такой бывает растяпа, что тушите свет. Пашка выходит из комнаты и усмехается про себя, убедившись в собственной полной и безоговорочной правоте. Отец обнаруживается на кухне медитирующим над уже пустой чайной чашкой и, судя по всему, даже с места и то не поднимался, не говоря уж о том, чтобы помыть посуду. И сколько он так сидит? Полчаса? Час? Теперь уже сам младший Шустов не сдерживает тяжёлый вздох, настраиваясь, что быть ему одновременно домохозяином и психотерапевтом весь оставшийся вечер. Что ж, отец в своё время неоднократно ему повторял, что мужчина должен уметь справляться с трудностями. А они оба – мужики каких поискать. Так что ничего, прорвутся, даже если кое-кому снова вдруг вздумалось буксовать.