Слабовольный солипсист [Данковский, Нина Каина]

— Слишком вы часто приходите, — Хан, самый серьёзный мальчик на свете, остановил Данковского на лестнице. — Кто-то верит, что из-за вас Многогранник… потух. — Но вчера ночью он исправно светился, — Данковский сделал вид, что не понимает. — Он больше не показывает то, что мы хотим, — продолжил Хан, и в его голосе слышалась горечь. — Там невозможно находиться. Будто в чужой сон подглядываешь. «Будто в чужой сон», да… Данковский вздохнул. Посмотрел на Горны, наполовину пустые, на тёмные стёкла мастерской Судьи. Сколько он ни пытался, так и не нашёл в себе сил вспомнить Георгия со всей его «некрософией». Неудивительно, что Хану милее нести «почётный караул» у моста, разложив на брусчатке пять шахматных досок и давая сеанс одновременной игры псоглавцам, чем быть в выеденной скорлупе родового поместья. Масок они не снимали. Интересно, сколько эти маски «крадут» у вида доски. — Да это Джинн накаркал! — одна из псоглавцев хлопнула себя по колену и тут же зашипела — кожа на нём ободрана. — Сойка слышала, как он хохотал и говорил, что так нам всем и надо… маленькие ходили к нему, орехи предлагали, чтобы Башню починил. А он прогнал. Даже стёклышек не дал! — Я дам вам стёклышек, если вы меня пропустите, — предложил Данковский. — И . не надо с Джинном про Многогранник. Есть вещи, которые лучше обсуждать absente aegroto. — Чего?.. — псоглавка повернулась к Хану. — «В отсутствие больного», — перевёл он. — Ступайте, бакалавр, и без стёкол. Башню теперь не от чего беречь. Данковский кивнул Хану и ступил на мост. Впереди его ждало невообразимое количество ступенек; километры свёрнутого угловатой спиралью железобетона, карабкающегося по воздуху под невообразимыми углами. Перила установлены только после первого, единственного касавшегося земли, пролёта. Даже интересно, летал ли кто-то отсюда вниз… Данковский шёл, не глядя на ступени: смерти нет, и Многогранник — последняя сущность, которая станет выдвигать атитезис. Глядел он только на город, весь подёрнутый дымкой, и дело совсем не в высоте и поднявшемся после вчерашних дождей тумане. Верхушки Термитника тонули в серых клубах. Бойни тоже. Сколько раз был в Кожевенном — столько же и отказывался от труда разглядеть их получше. И вот они, последствия… На верхушке Данковский задержался. Посмотрел вниз, видя перед собой такие же игрушечки, какие стояли на круглом столике в «Неводе». Протяни руку — и передвинь всё, исправь… может, даже злополучную улицу в Створках получится починить. Может, вернуть Почку из небытия. Курон порадуется. Должен же хоть кто-то порадоваться. Данковский вошёл внутрь. Спустился по преддверию и подождал, пока детская тень — уже безмолвная, уже как будто простившая ему выселение остальных — пропустит его в главный покой. По граням тянулись километры чертежей, бледнеющие с каждым мгновением. Бумажный бычок, совсем измельчавший, стоял на полу и переваливался с одного треугольника на другой. Данковский сунул его в карман. Если окажется сивый — Бураху отдаст; в Укладе сивые «буха-нойоны», кажется, особенно ценятся. Если бело-рыжий — окрестит вторым Лавром. Надписи уплотнялись и сливались, пока не остались одни стены Омута. Данковский толкнул две обитых железом двери, ступил на до боли знакомую лестницу — только зеркально отражённую… сколько раз он уже это проделывал? Волшебная башня в его лице встретила, наверное, худшую судьбу: стала рутиной. За столом сидел Виктор. — Вот как, — Данковский застыл, потом отмер: видимо, даже его извели одиночество и вина перед разумной частью Каиных — и Многогранник услужливо предложил образ, сгущавший две вещи. — Вот как? — повторил Виктор на два голоса: мужской и женский. — Теперь я вижу, почему Симон выбрал тебя. Он тоже становился чудо как немногословен там, где стоило бы поговорить. Данковский промолчал. О чём тут говорить? Говорить решительно не о чем. Он не продвинулся. Город опутан стирающей его дымкой, как когда-то был опутан чумой. Он то ли не помнит его, как следует, то ли не хочет помнить — в Многограннике разницы между этими двумя состояниями очень немного… А Нина сидела, захватившая тело своего несчастного мужа — и его Данковский тоже не спас, даже когда получил для этого все возможности. В его Горнах осталась только Мария, да и та сбегала на улицы в компании Знаков. Пальцы Виктора барабанили по столу, но жесты не его — резкие, сильные; как будто она всё делает до разрывов, до насилия над пространством. В Многограннике не бывает насилия. — Вот как! — Нина усмехнулась чужими губами. — Ну, убеждай себя в этом, если так хочешь!.. думаешь, почему я здесь? — Потому что мне понадобился фантом, готовый меня распять. Снова, — Данковский протащил стул по паркету — скрипнули ножки почти как реальные — и сел напротив, как уже насиделся перед инспектором. — Лучше уж вы, чем Инспектор или Ираида. — Распять!.. неудивительно, что у тебя Город выглядит даже не игрушкой — задумкой игрушки. Ты так ничего и не понял. — Курон мне это говорил… — Мало говорил, значит, — оборвала его Нина. — Вот поэтому мне и перестал с годами нравиться Симон. Чем дольше он всматривался в зеркала — тем больше переставал верить во всё, кроме этих самых зеркал. Дошёл до солипсизма в пошлейшей его форме… мало мне было из Столицы сбежать — эта грязь и за мной просочилась. — Мне казалось, что бытье Хозяйкой должно бы ему способствовать, — Данковский пожал плечами. — Если мир так ладно скроен, что позволяет себя предсказывать, то, быть может, он весь в голове?.. — «Позволяет»? Нина вдруг рассмеялась. Данковский попытался вспомнить, слышал ли он смех Виктора… кажется, слышал. В ночь до того, как Карминский приговорил его к судьбе худшей, чем смерть. — Ты меня с Викторией путаешь… позволяет! Ничего он не позволял, — продолжила Нина. — У тебя была возможность воочию увидеть работу моих «предсказаний», Данковский. Мария нащупала верный путь, когда, увидев осколок в горле Карминского, решила не ждать прихода зеркал к Инквизитору, а подвести Инквизитора к зеркалам. Представляешь, как трудно ей было хоть на палец согнуться перед убийцей Виктора? Представляешь, какой силы воля нужна, чтобы удержать в руках все нити, ведшие к его падению? А ведь у неё не было возможности просто взять и обернуться назад, как у вас с Симоном! И куда всё это привело, спрашивается? — …я не горжусь тем, что сделал. Пытался найти другой выход. Но иначе Многогранник было не спасти. — Было бы, что спасать… жестокая игрушка Симона. Завораживающая. Но жестокая. Меня обвиняли в жестокости, но даже я такого бы не выдумала — поймать все миры, тварные и нетварные, в бесчисленные отражения и вручить их тем, кому интересны только они сами! Нет у тебя воли, Данковский, чтобы выдержать кого-то, кроме себя. Потому ты и устроил спектакль, где был и обвиняемым, и инспектором. — Я знаю, — кивнул Данковский. — Знаю. И вы здесь затем, чтобы этот «спектакль» сыграть на бис. — Я здесь только затем, что могу. — Нина Каина не скажет иначе. Нина смерила его долгим взглядом. Говорят, у Марии её глаза, но теперь Данковский в это не верил. Пронзительный лёд, который делили меж собой мужчины Каиных, шёл ей куда больше раскалённой тьмы Марии. — Да, мы обречены… у тебя нет воли, чтобы отказаться от себя хоть на миг. Взять на себя труд поверить, что существует кто-то, кроме тебя. Разглядеть за Памятью не твой личный акт вспоминания, а того, кого ты пытаешься вспомнить… бедный мой Многогранник! Первое преступление — построить тебя, второе — отдать тебя тем, кто не желает тебя понимать… откажись от власти Симона хоть ненадолго. Не меняй наблюдаемое. Больше мне нечего тебе сказать. Данковский смотрел на неё. Пытался представить Виктора в Омуте… посещал ли Омут кто-то, кроме Симона? Наверное, Виктор был должен. Вроде бы Собор был их с Фархадом совместным проектом. Вроде бы, но кто сейчас помнит?.. Виктор. Виктор и помнит. Знать бы только, как его вернуть. Ответ явно не здесь. Данковский поднялся — Нина, похоже, забыла, что он существует. Положил ладонь на перила. — И ты собираешься выйти на лестницу? — вопрос хлестнул по ушам. — Зачем? — Consuetudo altera natura, — усмехнулся Данковский: все визиты сюда, в этот зазеркальный Омут, он и правда заканчивал так, если бы действительно выходил из него в Многогранник, и из Многогранника спускался на землю… — «Натура», помнится, всех нас за Многогранник и удавила. Уважай Башню и не оскорбляй её мнимым выходом. — Вам виднее, — едко отозвался Данковский и спустился, и нажал на ручку двери, что вела бы его в изрисованные схемами коридоры… …и очутился на лужайке перед Омутом. И правда: какой толк заходить в Многогранник, когда ты уже в Многограннике. Данковский проморгался от света, бьющего прямо в глаза: после сумрака Омута солнце почти что вредило. Сунул руку в карман, нащупал бумажного бычка. Что он думал? Если сивый — то Бураху, если рыжий с белым — то себе… Главное сейчас не думать о том, что будет лучше. Не думать, хочется ли ему кого-то, кто займёт место Лавра. И не думать о том, какое удивлённое лицо сделает Бурах, когда «столичный белоручка», почвы не нюхавший, приведёт ему быка. Не думать. Не предсказывать. Дать наблюдаемому быть. Данковский зажмурился и, по-детски задержав дыхание, сунул руку в карман и вынул оттуда бумажку. По брусчатке цокнули копыта. Раздалось протяжное, недовольное — конечно, недовольное; как смеют им, сыном Бодхо, швыряться всякие заезжие змеи? — мычание. Данковский открыл глаза. — Ну и что с тобой делать?.. — спросил он со вздохом. Бык — с белой головой, иссиня-серыми боками и рассыпанными по спине ржавыми крапинками, — естественно, не ответил.