Линии прошибла вертикаль [Бурах, Данковский]

Артемию снилась степь. Уклад, конечно, любил покопаться во снах — и в своих, и в чужих. Но Артемий был степняком только наполовину, а «хатангэр» не был вообще: воспитан в Городе, выдрессирован между блёклыми лесами средней полосы и сырым камнем Столицы. Так что к снам он относился как принято среди студентов, до которых ещё не добрался Фройд со своим «Толкованием сновидений» — никогда не понимал, что в нём находили: — как к затейливым спазмам серого мяса в голове. А его спазмы повторялись так часто, что это походило на эпилептический статус. Тот самый, который работа для хирурга-трепанатора. Что такого в этих спазмах? Там степь жила. Жила какой-то своей непонятной жизнью, которую не видишь, но чувствуешь так же, как пальцами — чужой пульс. Это… интересное ощущение. Если травяные невесты чувствуют то же, то понятно, почему они землю голыми ногами трогают. Там были сивые быки ростом до неба. Артемий как наяву видел себя мальчишкой. Отец хватал его подмышки и тянул вверх, и Артемий, измазав свою, тогда ещё мелкую, ладонь в буро-красной, пахнущей железом земле оставлял следы на их коленях: выше просто не дотянуться. И там были Линии — те самые, которые даже в Укладе считают то ли сказкой, то ли былью, но «второсортной»: глупо ведь найти нервы у человека и, не подумав лишней минуты, объяснять ими грозы и пути разрастания твири. Но там они были. Артемий их видел. Артемий раскрывал по ним тела. Быка на степном кургане. Женщину в Бойнях. Землю под ними. И обнаруживал, что Землю «раскрывали» до него… Эти «сонные статусы» оставляли туман в голове такой силы, что проснувшийся Артемий — после смерти отца ставший для всех просто «Бурахом», с ладонями размером с детскую голову и чётко про себя знающий, что никогда и ни за что не убил бы женщину — всерьёз принимался искать Линии наяву. И первые пару часов, когда не находил, считал виноватым в этом весь мир, но не себя.

***

Если Бурах возьмётся рассказывать эту историю — хотя какие к чёрту рассказы в месте, которое прицельно по зрению бьёт? — то скажет, что всё началось с Точечки. Точечка обязательный. Это, конечно, благо для больницы — всегда есть, кого оставить вместо себя на приёме, когда погодка шепчет выпить твирина. Но проклятие для самого Якова. Сколько Данковский не муштровал его, а он всё продолжал притаскиваться даже на высоте своей «перемежающейся лихорадки», которая иногда его срубала. По-хорошему стоило ему уши надрать за такое, но рука не поднималась. Да и, что бы с Точечкой ни было, оно не заразно. Стах как-то по рассеянности глотнул чая из кружки Якова, и ничего. — Пройдёт, Артемий Исидорович, даже в голову не берите! — храбрился Точечка и прятал кашель. — Оно на несколько часов появляется и тут же пропадает. Было бы из-за чего вас подводить… даже голова на этот раз не болит! — А обычно болит? — хмуро спросил Бурах. — Ну как болит… ноет. Немного. У Лары бывает хуже, поверьте, и она тоже не пропускает… Бурах уже хотел доказывать, что и Лару бы хорошо завернуть в одеяло и привязать к кровати — может, хоть так поймёт, что и о себе заботиться надо. Хотел… …а потом увидел на шее у Точечки нарыв — обуглившаяся кожа в ореоле крови-огня — и стало плевать, чего он там хотел. — Яков, ну ёб твою!.. — слов не нашлось; Бурах ударил себя кулаком по бедру. — Стах, сам пока принимай! Он схватил недоумённого Точечку за локоть и толкнул его в прозекторскую — слава Бодхо, пустую. А сам побежал в лаборантскую, достал там с дальних полок дорогущий костюм химзащиты — Данковскому друзья из Столицы прислали, — скальпель и свои савьюровые тинктуры. Умом он понимал, что гнойник, пусть и выглядящий страшным как смерть, не повод так с ума сходить. Но ум он и не слушал. Ощущение было такое же, как во снах, когда он видел эти Линии. Ты их не знаешь, не облекаешь в слова, не пытаешься определить… ты ими живёшь — не больше и не меньше. Вот сейчас Бурах жил своей тревогой и тряской рук, пока влезал в химкостюм. Подумал почему-то, что надо бы послать Лару в театр за исполнительскими костюмами — «змей себя не отравит, муу шубун злую судьбу не проживёт», как говорят степняки, — но Лара по пути не попалась, а с Точечкой надо что-то делать прямо сейчас… Бурах вошёл в прозекторскую. Запер дверь на все имеющиеся замки и, сжав в руке скальпель — дрожь он пытается скрыть, ага… — повернулся к Точечке. — Артемий Исидорович, ну что же вы!.. — Яков сидел на столе, хотя Бурах уверен, что ему пора бы лечь, и болтал слишком бойко для больного… чем бы эта хворь не была. Явно ничем хорошим. — Так. Давайте успокоимся, хорошо? Я это… того… это неопасно! Правда. Мы с бакалавром кровь мою смотрели не раз и не два, и там всё чисто! Как будет чем делать спинномозговую пункцию — и её просветим… это не инфекция, говорю же! Через пару часов само пройдёт, обещаю. Могу тут просидеть до вечера, если вам так спокойнее будет. Сами убедитесь… — Вечером ты умрёшь, дурачок, — произнёс Бурах так, будто за него говорил кто-то другой. Точечка, правда, не испугался. Только вздохнул, как вздыхал над пациентами, не готовыми выкладывать анамнез. Очки поправил. — Говорю же, Артемий Исидорович, нет тут никакой опасности. В прошлом месяце у меня вообще вся грудь каменной болезнью пошла… и за полдня отошло, как будто ничего и не было. Уберите скальпель и… антисептик. Пожалуйста. Скальпель, положим, Артемий убрал. Но тинктуру взвесил в руке, поглядел на её зеленовато-жёлтые пузырьки… вздохнул. Сдвинул маску и, выдохнув, влил в себя склянку. Закашлялся. Ну конечно, савьюр же горький, как желчь, белая плеть и то приятнее!.. Дверь открылась — чего быть уж точно никак не могло; некоторые запоры только изнутри прозекторской открываются. Данковский остановился за мгновение до того, как врезался бы в спину Бураха. Они оба моргнули медленно, как ящерицы, глядя друг на друга. — Ойнон, — первым нашёлся Артемий. — Эмшэн, — ого, даже слово верное подобрал. — Могу я узнать, что заставило вас запереться в прозекторской с живым сотрудником? — Всё в порядке! — замахал Точечка из-за бурахова плеча. — Надо было раньше всех предупредить. А то неловко вышло, что я хирурга от пациентов из-за такой ерунды отвлекаю. — Точечка, я вам как главврач запрещаю называть своё здоровье «ерундой»! — прошипел Данковский, а потом добавил, как-то стушевавшись: — Мало нам одного раза… Бурах, это и правда только недоразумение. Состояние Точечки не несёт никакой инфекционной опасности. Вам знакомо понятие «соматоформного расстройства»? — Сома… тело, положим… — Бурах задумался; знание греческого стёрлось из его головы ещё резвее, чем стирались Линии после пробуждения. — Телесные симптомы без телесной причины, — пояснил Данковский. — Creatura ex nullum. Нечто из ничего. Можно сказать, только они теперь и существуют, но-о… заверяю вас, что единственный человек, для которого опасен Яков Точечка — для самого себя. Мудрее всего было бы дать ему выходной для его же блага. — Но как же пациенты… работа… — …вали домой и отоспись, — после савьюра Бураха так и тянуло плеваться желчью. — Видеть тебя до завтра не хочу! И для эффекта грохнул ногой по ножке стола — не того, на котором сидел Точечка; не такой же он зверь. Точечка ойкнул, пролепетал извинения для своего любимого бакалавра — тот состроил усталое лицо — и скрылся. И без причины своей паники под рукой Бурах почувствовал себя дураком. Из-за ничего доставать такой дорогущий инвентарь… — Не страшно. Давно пора заказать поновее, — Данковский словно угадал его мысли и подцепил пальцами край перчатки. — …стой, — а нет, какие-то знания из обрывочного курса психиатрии — который хирургам читался с позиции «как обозвать пациента и не получить от него в лицо» — в Бурахову голову всё-таки вернулись. — Ты сейчас Точечку сумасшедшим назвал? Да нормальный он мужик, ойнон. Со здравым смыслом покрепче, чем у многих здесь. И тут Данковский… Бурах так и не понял, что произошло с Данковским. Какой-то разрыв — то ли в Данковском, то ли в Бурахе, то ли во всём мире разом… как будто он смотрит не на Данковского — их главврача, любимчика Каиных и столичного франта, — а на сотню Данковских разом. Кто-то из них скалился, и в глазах его горело безумие. Кто-то из них был разбит и заживо умертвлён. Кто-то смотрел на всё безразлично — как игрок над доской, который играет сам с собой и потому не рискует ничем. А тот, который стоял перед Артемием, был всеми ими. Всё степное разнотравье против отдельных стебельков. Или человек в зеркальном коридоре. Бурах отошёл на шаг. Тряхнул головой, как телок, которому водой в нос брызнули. Как эти отражения теперь из головы вытащить? — К здравомыслию Точечки вопросов нет, — сказал Данковский, и его голос как будто дробился. — Но про себя я этого сказать не могу. Данковский вышел. На столе, где сидел Точечка, помахивала крыльями колония синих бабочек.

***

Это всё мучило Бураха сильнее, чем он был готов. Стыдно не только перед Точечкой: они поговорили, и Яков зла не держал, и, как всегда, сперва себя винил, а потом — всё остальное… стыдно перед собой. Врач с клятвой Гиппократа, как же! А первое, что сделал с испугу — потянулся за скальпелем. И, может, не только для того, чтобы вырезать гнойник… Когда ему приснилась женщина в Бойнях, которую он резал — ещё и с таким знанием дела, что страшно становилось, — Бурах плюнул на всё и пошёл напиваться в кабак. Это было плохое решение. Плохое не столько из-за места — Стаматин явно точил на него зуб, но на кого он его не точил? разве что на брата своего, — сколько из-за самого твирина. Он ведь тупит всё, кроме слуха. И становилось некуда сбежать от тех обрывков Линий из сна, что лизались ему в уши. «Ши хара, — говорила ему женщина, которую он убил. — Я невеста. Ты мясник. Ты знаешь, что это значит. Всегда знал». Бурах саданул кулаком по стойке. Стаматин — второй, твирином пропахший, — крупно вздрогнул и выругался, и чуть не выронил из пальцев фигуру — кажется, ферзя. Его брат придержал ладонь с ферзём, выругался уже злее и метнул пылающий взгляд на Бураха. — Хочешь сходить с ума с грохотом — добро пожаловать отсюда! В восемь вернёшься, так уж и быть. Бурах вспомнил, что Стаматин как-то — прошлой осенью? этой? — держал у себя травяную невесту. Думал, что её раскроют для земли… а Бурах доказывал, что быть такого не может. А что сам увидел? Но это сон. Это всего лишь сон. Такой же, как тот, что просочился на шею Точечки карбункулом… — …эй, хозяин, — Бурах сложил ладони домиком и упёрся в них лбом. — Помнишь невесту? Боракчин? Ты… откуда ты знал, что её раскроют? — …так, сука, — Стаматин состроил страшное лицо. — То есть вы её всё-таки убили, да? Смерти нет, но потрошитель остался? — Да нет же! Вылезал бы из своего шалмана — сам бы увидел, что жива и здорова! — Бурах грохнул ладонью об стол, и стушевался: он вроде как говорить собирался, а не лаяться… — Нормально всё с ней. Только… только вот… в общем, любопытно стало. Стаматин посмотрел на него долгим взглядом, как глазами щупал… и взгляд такой нехороший, будто самого Бураха на осколки раскладывает… жуть. Бурах выпил — из рюмки. Стаматин тоже выпил — из бутылочного горла. — Сам же сказал — от сторожей Термитника, — и усмехнулся так издевательски: врёт, кобель, и даже не думает это скрывать. — Что вцепился, как клещ, Бурах? Хочешь поговорить — приходи в восемь. И чаевые не забудь, Володе за вредность надо доплачивать… Бурах вздохнул. Снова упёрся в пальцы лбом и смотрел сквозь них, разъезжающиеся, на второго Стаматина. Волосами зарос, как воронье гнездо. Сидит в этом своём дурацком, шитом-перешитом тулупе… а Ласка говорила, что тулуп вполне удобный. Ласка… …может, в каком-то из снов Точечкины «гнойники» он видал на Ласке. Бурах не помнил. — Погоди… Пётр, да? — второй Стаматин кивнул, следя за Бурахом искоса — как голубок за коршуном, ей богу. — Ты же… это… Ласку тебе отдавали? Чтобы защитить её от чего-то… чёрт, забыл, чего… — Может, и отдавали, — в отличие от брата, не стал отпираться Пётр. — Должен же я хоть в какой-то из граней оказать ей ответную услугу. — От болезни какой-то, да? — …от болезни, — вздохнул Пётр. — Бурах, я не пойму, зачем оно тебе? Здесь, — и он постучал по стойке, но дерево издало звук стекла… вот и Бурах добухался не хуже этих двоих, — …её нет. Никогда не было. Никогда не будет. Это я тебе как проектировщик говорю. Не тащи в себя былое. Смерти нет. Только боль осталась… но и той куда меньше, чем было раньше. — Нет уж. Не люблю, когда от меня что-то прячут, — Бурах лёг лбом на стойку: на ощупь дерево как дерево. Пётр не ответил. Стаматины, похоже, забили на него болт и гоняли фигуры по доске. И всякий раз, когда Петру становилось лень отрывать фигуру от доски, Бурах слышал неприятный, протяжный такой скрип… как будто по стеклу когтями ведут. — …эй, Стаматин, — позвал Бурах. — А всё-таки я не потрошитель. Слышишь? Не. Потрошитель. — Да как скажешь, — фыркнул старший. — Не хочешь им быть — так и не будь. Здесь-то никто не заставит. Земля за задницу не укусит. Это я тебе как конструктор говорю… Земля не укусит, как же. Много ли эти «вертикальщики» знают о Земле?..

***

Бурах думал, что его пошлют ловить ветра в поле — он ведь не забойщик быков, чтобы ходить в Бойни, когда вздумается, и не «хатангэр», чтобы там паломничать. Но не развернули. Одонги-хранители дремали, прислонившись широкими спинами к пересохшим источникам крови, и даже глаз не открывали. На камень за металлическими тросами, на котором он — во сне? в прошлой жизни? — резал женщину, Бурах не смотрел. А ведь он кое-что помнил — не место, но обрывки Линий места. Дошёл до пропасти, в которую уже когда-то спускался, над которой нависал стол для разделки, словно никогда не бывший в работе. Посмотрел вниз. Дыра тянулась, насколько хватало глаз. Факелы Боен — светящие, но не дающие тепла — выхватывали только жерло, но не дно. Синяя бабочка, пролетевшая по коридору непонятно откуда, села на край жёлоба, по которому должна бы стекать кровь. «Смерти нет», — читалось в трепете её крыльев. — Смерти нет, — сказал Артемий и шагнул вниз. …а приземлился он на подушки, услужливо раскиданные по полу. Удушливо пахло крепким табаком и чем-то сладким, вроде как жжённой патокой. Комнату заполнял густой белый дым. Бурах разогнал его рукой. Увидел, что, кроме подушек, на полу лежат наброски Омута и сидит человек с кальяном, лицо которого из-за дыма, хоть убей, не разглядишь. — …а где сердце? — спросил Бурах первое, что пришло на ум. — Думаешь, тут кто-то верит, что земля может быть живой? — человек затянулся, и дыма стало так много, что у Бураха заслезились глаза. — Никто не верит… и мне никто не поверил. На том и погорел, знаешь? И мной накормили толпу… — Фархад, что ли? — вдруг вспомнил Бурах. — Не совсем. Но неважно. Буду Фархад. — Я думал, тебя Стаматины упокоили. — Как и Ольгимский с мясниками, и Оспина с одонгами, и Георгий с зубилом, и Ласка с лопатой… моё убийство что-то вроде спорта, знаешь? Турнир устраивать можно. Бурах проморгался. Подумал: «Что за херня?» — Об этом спрашивать надо явно не меня. Я своё дело сделал. Поработал Кассандрой, получил за это… сижу теперь. Под Землёй. Как мило с их стороны поставить меня в центр вселенной. У тебя-то что здесь было? Газарай зурхэн? Бодхо зурхэн?.. извини, не силён в степном. — …да всё равно. Бурах посмотрел на стену кабинета. Там, где в его снах было сердце Земли, над которым нависает окровавленный штырь Многогранника, теперь висела картина — один сплошной чёрно-красный перелив. — А штырь-то куда делся? — Ну ты смешной, — фыркнул Фархад. — Нельзя же из здания посмотреть на его фундамент! — На фундамент… Многогранника… — пробормотал Бурах. Это объясняло многое: стеклянный звук от дерева, невозможных синих бабочек, которых собирал Симон Каин, так легко уживающихся горожан и Уклад… и это не объясняло нихера. Почему Бурах тут, а не в Городе? Бураху плевать на Многогранник. Бурах никогда бы не позволил сохранить Многогранник, если за него одного можно было купить панацею от той болезни, что его напугала до желания наживую разделывать Точечку! И Нару, женщину ту, он убил только чтобы найти её! Зря он потрошительствовал, что ли? — Чудовищная конструкция, — сказал Фархад ласково. — Впрочем, нельзя произнести «чудовище», не сказав при этом «чудо»… но о ней я тебе ничего не расскажу. Пётр давал мне поглядеть чертежи, но чтобы их прочесть — надо быть Андреем… да и чертежи скажут ещё меньше, чем видно глазу. Знаю только, что его главная функция — бесконечно умножать Память. Полагаю, тебе остаётся искать того, кто помнит. — Данковский, — понял Бурах. — Постоялец Омута? Тогда тебе повезло. Можешь выйти сразу к нему. Или куда ты хочешь выйти. Тут за любой дверью может скрываться любая комната. — Ага… — Бурах даже не делал вид, что вслушивается. — Тебе-то дверку не придержать? — Зачем? — Фархад пожал плечами — ну, Бурах так думал, потому что видимая часть плеч дёрнулась. — Стаматиных я бы с удовольствием разочаровал тем, что и на меня Памяти хватило. Но Ольгимского, Георгия, Оспину… Ласку?.. нет. Тут я бессилен. — Или безволен, — буркнул Бурах. — В Многограннике эти слова значат одно и то же. В Многограннике… Бурах толкнул дверь. Не поздоровался с Евой — до неё ли сейчас! — и поднялся наверх, где Данковский гонял чаи сам с собой. Но вторую кружку всё равно держал. Бураху почему-то стало смешно и тошно: неужели он «навспоминал» так, что заранее знал, что к нему придут? И Данковский, завидев Бураха боковым зрением, налил ему чашку — как будто уже знал, что он согласится… — Ну приплыли, ойнон, — мрачно сказал Бурах и сел рядом. — Или как тебя называть теперь… удург? — Приплыли, — кивнул Данковский со странным воодушевлением. — У вас глаза человека, ломящегося от вопросов… я тоже изнемогаю от них. Но моим придётся подождать. — Да уж… что ты наделал, а? На самом деле? — спросил Бурах, и наклонил голову. — Почему… что с Городом? — Я… — Данквоский отвёл взгляд. Бураху хотелось бы думать, что он устыдился. Но такие люди не стыдятся; не из того теста слеплены, — …принял то решение, которое казалось мне единственно возможным. Полагаю, вы теперь помните ход эпидемии? — В общих чертах, — не стал лукавить Бурах. — Тогда вы помните, что ни я, ни Рубин так и не сумели отыскать вакцину. Город стоит на заражённой крови. Пусть вы бы и сделали свою панацею, ресурс для неё ограничен, а возможность новой вспышки оставалась бы всегда… — Да хорош заливать, — Бурах отхлебнул чая и пожалел, что не взял с собой бутылку твирина. — Думал ты не о заразе. По глазам вижу. — …да. Я нашёл его. Величайший прорыв человечества, истинное бессмертие!.. я просто не мог упустить его, — Данковский растёр лоб рукой. — В этих стенах любая смерть обернётся вспять. Любая болезнь будет побеждена. Ни песочная грязь, ни Всемогущие Власти, ни даже Закон не имеют больше значения. Их нет, понимаете, Артемий? Их просто нет! Dura lex sed lex nulla est… — Ага… — Бурах стал барабанить пальцами по чашке. — А что осталось-то? Только ты, получается? — Остались возможности. Бесконечные вероятности того, что было, есть и может быть… я тоже до сих пор в плену страха, что всё это существует в моей голове. Но я не загадывал, чтобы вы всё вспомнили! И начали выбирать помимо меня выбирать вероятности. — А вот это уже не проверишь, — Бурах покачал головой. — Только себя успокаиваешь. — Отчего же? Скажите, что случилось со степнячкой Нарой? А вот это был удар под дых. Но Бурах его выдержал. Подумаешь, он когда-то кого-то там убил. Данковский, вот, приговорил весь их Город — и ничего ему не жмёт!.. — …пришлось раскрыть её. Иначе бы я не понял, откуда брать панацею, — Бурах поглядел на бакалавра исподлобья. — Смерть, которая из-за тебя не пошла никому впрок. — В моих воспоминаниях вы тоже пытались… как вы сказали… «раскрыть» её. Косвенно — из-за меня, потому я попросил у вас сердце для исследования… но мы решили ситуацию бескровно. Она погибла в госпитале от песчаной язвы без вашего участия. Вот, значит, как. В глазах Данковского он и правда не потрошитель. Это облегчение — паршивое, учитывая всё остальное, но какое есть. Вот поэтому Уклад теперь беззубый — никто не грозит, некому подносить кровь и мясо. Вот поэтому горожане не шипят рассерженными кошками и на Проект быков, и на стеклянную кочергу — теперь за них не приходится платить. Да и дети, если подумать, из Многогранника ушли на улицы — как, по мнению Бураха, им стоило бы сделать давно… Все получили, что хотели. Ценой мяса. Плоти. Земли. Ни у кого не должно быть власти такое решать… говорит сын человека, что принёс в Город песочную грязь. Чтобы устроить ему «прививку от смерти». Бодхо милосердная, как же Артемий устал!.. — …в больнице в ближайшие дни не жди, — сказал Бурах и поднялся на ноги, и отставил пахнущий твирью чай. — И бабочек своих не присылай. Мне надо подумать. — Если я понадоблюсь… а впрочем, я пойму. И, Артемий… — голос Данковского ломался, как стекло, и только это заставило Бураха замереть на пороге. — …не думайте, что я чувствую себя во всём правым. Да, я не был уверен, что ваша панацея могла бы полностью убрать опасность песчаной язвы… но мне всё ещё пришлось пойти на подлость. — И зачем ты это говоришь, ойнон? Хочешь исповедоваться — ступай в Собор. Там, вроде, Гришка теперь заправляет. Выслушает, пусть и не без присказок. — Крыса и Потрошитель, — усмехнулся Данковский совсем невесело. — Мы стоим друг друга, не так ли? Он мог мародёрствовать по домам при живых хозяевах. Он мог вскрыть женщину заживо. Он — есть и такая возможность! — мог сам сохранить Многогранник: лишь бы земля осталась живой, лишь бы Укладу не пришлось меняться. По крайней мере, он никогда не претендовал на чужой выбор. Способен ли на это Данковский? — …а вот это мы посмотрим. Удург.