Коринфское кладбище [Стаматины, Ласка]

Пётр брата любил. Он у него яркий и шумный, но ровно настолько, чтобы не давить на мозги, а как-то оттенять, что ли. Не тащил из трясины силком, а просто протягивал руку — но делал это так показушно-лениво, что даже мысли не возникало, что он тебя жалеет. Но иногда это умение «не давить» Андрею изменяло. И тогда Петру хотелось настучать ему по голове. Как сейчас, например. Они «маялись дурью» — так Пётр в последние пять лет называл любые попытки что-то делать руками — в мансарде, и к ним поднялась Ласка. В последнее время она вообще часто поднималась. Пётр боялся представить, каково ей сейчас, когда её «почвенный» мир встал вдруг с ног на голову, а смерть взяла и истребилась, не спрашивая, во что ты веришь и родился ли в Коринфе… — Все теперь молчат… словно и нет никого совсем. Звук от шагов такой глухой, как будто под землёй всё ватой набито. Колокольчик даже от ветра не дёрнется. Тень от Башни такая недобрая… и изгиб такой… — Ласка повела рукой, в воздухе расчерчивая силуэт воронки со шпилем — скосила градусов этак на сорок, но Пётр ценил любую попытку. — Как насмешка. Словно она смеётся надо мной. Да ещё и так злобно!.. Пётр хотел проворковать, что не всё так страшно. Что Башня, конечно, насмешничает — не умеют Стаматины без насмешки, — но над обычаем не копать колодцев, Ньютоном с яблоком, Георгием с просьбой «прекратить думать напрямик», Бодхо и Законом… над кем угодно, кроме людей в целом и ней, Лаской, в частности. Людей-то Башня любит. Особенно когда они не ложатся заживо в гробы предписаний. Но прежде чем Пётр сумел собрать все эти слова, разбежавшиеся бликами по зеркалам, Андрей –человек-линза — усмехнулся точь-в-точь, как чертила в воздухе Ласка, и сказал: — Ты говори, да не заговаривайся. Любить не прошу, но уважать немного изволь. Гости хозяину не указ. Вот и Многограннику не диктуй, как ему скалиться, ладно? — и сам себе ответил: — Ладно. Петь, тушь передай! Банку с тушью Пётр в брата кинул. Закрытую, конечно — не настолько он озверел. А сам повернулся к Ласке, которая уставилась в одну точку — ох, не к добру это; кажется, когда её песчаной чумой заразило, она тоже так в одну точку смотрела… — и медленно, с видимым усилием моргала. Он бухнулся перед ней на колени, накинул на неё тулуп и сквозь него стиснул легонько плечи… — Ты только не пугайся, хорошо? — упрашивал он то ли её, то ли себя. — Всё… всё не так плохо, как для тебя звучит, наверное… Многогранник не злой. Он любит людей — живых и мёртвых. А что смерти нет… так это же хорошо! Значит, всё ещё переменится. Никто не приговорён… — Это плохо, — Ласка сначала посмотрела на него с надеждой, а потом отвернулась — вспомнила, видимо, что «небесную будку» выдумал Пётр. — Он всегда смеялся над ними, над мёртвыми… а теперь всех забрал… перемолол… хуже, чем сжёг! Раскричалась. С ней такое бывало — и Пётр, тряпка, вдвое её старшая, всякий раз застывал в ужасе и не знал, что делать. Вот и сейчас не знал. Обернулся на брата, как испуганная пташка. Андрей поглядел на него долго и пристально — будто спрашивал: «что, опять за тебя всё делать?» — отложил перо и согнулся в спине перед Лаской. И заговорил тихо, как говорил, если Петр вдруг от испуга или зелёного змия буянить начинал: — Маленькая, погляди на меня… да не отворачивай ты голову, взглядом убивать пока не умею… — Ласка всё-таки посмотрела ему в глаза. — Вот скажи мне, знаточка смерти… я на мёртвого похож? Ласка медленно, по-рептильному моргнула. — Нет. — Ага… а ведь я помер, Ласка, — Андрей отогнул куртку — неясно, зачем, всё равно ничего нового не показал — и ткнул пальцем себе под сердцем. — Один из этих… инквизиторских клевретов мне ребро сломал, пока я его душил. И Карминский, стервец, специально оттолкнул прямо по перелому, чтобы было больнее, и выстрелил прямо сюда… — Андрей, подробности при себе оставь, — хмуро отозвался Пётр. — Ей и хуже рассказывали, — только отмахнулся Андрей. — И вообще, это так, комарик укусил. А вот когда ты у меня на глазах свалился, стало по-настоящему погано… нет, даже вспоминать не хочу. Мерзость. И быть мёртвым — страшная мерзость, Ласка. Это я тебе точно говорю. — …бедные, — вздохнула она, вернувшись в свою обычную «благостную тоску». — Вы ведь… и не попали бы туда, где о вас позаботились… — Вот Многогранник о нас и позаботился, — улыбнулся Андрей и потрепал её по волосам. — Хожу я один по дурацким колоннадам… тосканским, кажется. Это такой тип, который выбирают, когда вместо работы хотят срезать углы! Тоскливо — хоть голову о базу колонны расшибай… а потом нахожу зеркало, гляжу на себя и думаю: «И что ж я из этой погани не уйду?» — И что ты сделал дальше?.. — Прыгнул в отражение и ушёл, — фыркнул Андрей. — Ещё и эту цаплю за собой вынес. А то он разлёгся на лестнице лицом вниз и говорит, чтобы погодил. Шаги Фархада выслушивал! — Так Фархад не там давно… — пробормотала Ласка. — Как-то так, — Андрей развёл руками. — Думаю, и с твоими подопечными фокус тот же. Теперь уже не получится плыть по течению, этого Многогранник не позволит. Может, они потому и замолкли, что раньше их под землёй держал Закон. А теперь ни Закона, ни земли. Самим приходится решать, кто ты есть. — Зато теперь у тебя будут только те, кому ты по-настоящему нужна, — мягко сказал Пётр. — Никаких больше кровопийц… их Многогранник не терпит. Ласка вздохнула и, высвободившись из объятий Петра, кинула тулуп на дно ванны и легла туда: ей нравилось так делать, когда хотелось помолчать и подумать. Андрей вернулся к… что они там делали — Пётр уже забыл, значит, и помнить не стоило. А он сам стал разжигать примус, чтобы чайник поставить. У него, кажется, остался ещё тот зелёный, что Ласке нравился. — Надо протянуть им руку, — донеслось из ванны. — Показать, что их не забыли… только как это сделаешь? — Было бы желание. Способ — вторичен, — ответил Андрей. — Тогда… не знаю… бакалавр же указы выписывал, да? И все выполнялись… даже тот, который останавливал время… — Ласка вздохнула. — Может, он подпишет, что теперь кладбище только для тех, кто… ну… хочет там быть? И они вернутся? Должны же они будут что-то на это сказать… — Подпишет, — примус так и не зажёгся; Пётр плюнул на всё и наклонился над ванной. — Конечно, подпишет… пусть только попробует не подписать!.. хочешь, прямо сейчас к нему сходим? А то так и будет тянуться…

***

Подписанную Данковским бумагу суровейшего вида степнячка из Управы, ничтоже сумняшеся, шлёпнула прямо на стену сторожки. — Клей забыли, — хмыкнул Андрей. — И без клея пристанет, — бумага попыталась оторваться; степнячка хлопнула по ней ладонью до того, как она отпала. — Пристанет, кому сказала! И бумага пристала — у Многогранника нет привычки отказывать в том, о чём его так явно просят. Ласка вскочила на крыльцо сторожки, оперлась на лопату и насторожилась, вытянулась вся, как цапелька… прислушивалась. Пётр тоже прислушался, но что он наслушает трезвый? Только шум кустов, жужжание насекомых, собирающихся над невидимой твирью, и шумное дыхание пытающегося не заржать Андрея… И стук из-под земли. Ласка замерла. Моргнула. Вздохнула как-то грустно. Спрыгнула с крыльца вместе с лопатой. Пётр кивнул Андрею и пошёл следом. Не даст же он ребёнку копать, в самом-то деле… Андрея хватило на пару минут безучастия. Потом он выхватил у Ласки лопату. — Вот дожили… — ругался он, но так, без огонька — просто чтобы казаться невыносимым. — Я копать для других зарёкся ещё на втором курсе! И то, не проиграйся тогда в карты… — Какие карты… а, — вспомнил Пётр. — Это когда ты с геодезиками пил? — Ага. Ползали полдня по жаре, какой и в Сабаделе не было… о, — лопата Андрея остановилась, войдя в землю лишь наполовину; похоже, наткнулась на гроб. — Счищаем. А там сам пусть выбирается. Жизнь — это усилия… вот и пусть совершает усилие!.. Первым «совершившим усилием» оказался пастух-степняк, с которым Пётр раскланивался у Вороньего камня. Он потряс руку Андрею, пообещал Ласке достать два ведра молока, даже если придётся за них драться с Тяжёлым Владом, и побрёл с кладбища. Потом была счетоводка, одно время работавшая под Люричевой, старуха, сокрушавшаяся о недовязанном носке, несколько похороненных без масок пёсиголовцев, закрывавших теперь лица ладошками, травник, продолживший собирать твирь прямо на кладбище, и целый табор травяных невест… одно хорошо: усталости не было. Пётр мысленно возблагодарил Многогранник. Будь тут законы физиологии и конкретно его паршиво скроенной туши — он бы взвыл, не выкопав и пастуха. А так ничего. Жить можно. Копаешь и копаешь. Даже небесполезным себя чувствуешь — впервые за пять лет… Один бандит — кажется, из тех, кого в землю уложили кабацкие разборки, — как только открыл крышку гроба, тут же дал Андрею в лицо. Потом обнял как друга. Андрей, конечно посмеялся, но на любезность ответил. С кладбища этому молодчику придётся идти прямо в больницу — вывихнутую челюсть вправлять. Были, конечно, и те, кто решил остаться под землёй. Ласка сидела у таких могил, прикрыв глаза, шептала что-то одними губами и гладила их ладонями. К таким «добровольным мертвецам» относились теперь её родители — Андрей прошипел сквозь зубы: «Ну конечно!», Петру же просто стало больно за всех, — куча незнакомых им людей и почему-то Исидор Бурах. — Он… как будто стыдится чего-то, — пробормотала Ласка, потеряно глядя на его степняцкое надгробие с колокольчиком. — Просил передать, что сам вас ни в чём не винит… и просит, чтобы вы не винили Каиных, — Пётр поёжился: в мягком мерцании граней так легко забыть о том, на какой гнили их пришлось строить. — И чтобы тут были деревья… как вообще сажают деревья? Семена же хоронят? — …давай я лучше выпишу что-нибудь, — Пётр увидел, что на рукавах её кожаного плащика осталась земля, и стряхнул её. — И разберёмся, как следует. — Деревья, значит? — хмыкнул Андрей и обвёл взглядом кладбище. — Деревья так деревья, мне это нравится… в следующий раз, когда Исидоров сынок придёт молотить по стойке, скажу, что он сейчас отцовского садовника доводит… деревья. Повыше, пониже? — Даже спрашивать не буду, — пробурчала Ласка. — У вас всё равно низко не выйдет.