Глава 53

      Они могли погибнуть. Или выжить и никогда друг о друге не вспомнить — как Грейнджер и её родители.       Какая простая и очевидная мысль. Какая затасканная — до банальности, пошлости, зубной боли!.. Как будто смертность искупает все. Дает разрешения, подписывает индульгенции. Вообще-то все смертны, а значит — все равны.       Казалось бы, Грейнджер права: они живы, они есть друг у друга, и почему бы просто не радоваться этому? И они радовались; вот только это ничего не меняло.       Нет, они любили друг друга. Драко точно знал: любили. Несмотря на все фырканья и неодобрительные взгляды отца, несмотря на скорбное выражение лица матери, он знал: что бы ни случилось, он может прийти к ним и получить всю поддержку, на какую они только способны. И он сделал бы ради них все.       На самом деле, все это просто ерунда. Мелкие дрязги, претензии, непонимания. Ряска, рябь на поверхности воды, без которой пруд их жизни стал бы слишком гладким и скучным. Но почему же тогда ему так трудно, так нестерпимо тяжело стало сюда приезжать?..       Не из-за вечных попыток матери его женить: если начистоту, это было мило и иногда даже забавно. И не из-за обиды, которая поселилась под ребрами в тот момент, когда Драко — лет пять назад — наконец понял, что их пребывание во Франции — не затянувшиеся каникулы и не долгий отпуск; что все громкие слова отца о долге Малфоев перед Британией были всего лишь словами; что он, как полный идиот, с самого детства верил в красивую сказку. Это закончилось; прошло. Прошло в тот момент, когда он решил сделать этот миф правдой — так проще, легче, чем признать, что жил во лжи.       Тогда почему?.. Они писали друг другу письма; писали обо всем: о делах, о других людях, новостях и мире вокруг. Обо всем, кроме того, что по-настоящему важно. Обо всем, кроме них самих; их прошлого, их будущего. Как будто завалили поток воспоминаний огромным камнем, чтобы оттуда ничего не вырвалось, не прорвалось в их новую, счастливую жизнь, но пересохло все русло. Они были словно преступники, и каждый взгляд, каждое случайно оброненное слово напоминало о похороненном, но не забытом. Поэтому они давно не смотрели в глаза и почти не разговаривали.       — Я постоянно чувствую себя виноватым перед ними. Когда не приезжаю, а когда приезжаю — еще сильнее.       Откровенность Грейнджер требовала платы, а он терпеть не мог оставаться в должниках. Но что он мог ей рассказать? Что её жертвы были не напрасны, а страхи — оправданы? Он и теперь помнил, как сидел на собраниях, как вибрировали в воздухе заданные ледяным, высоким голосом вопросы; слышал ответы на них; видел последствия. Но сейчас она едва ли хотела говорить об этом, да и за откровенность надо платить откровенностью.       — Виноватым? — удивилась она. — Но в чем?       Он пожал плечами.       — В том, что не приезжаю. В том, что приезжаю слишком редко. В том, что отделываюсь письмами, и в том, что в них пишу и о чем — молчу. На самом деле, примерно во всем? — Драко улыбнулся. — Я знаю, что не оправдываю их ожиданий. Это непросто: знать, что мог бы сделать самых дорогих тебе людей счастливыми, и все равно не делать этого.       — Имеешь в виду прелестных белокурых ангелочков, которых так жаждет твоя мать?       Он пожал плечами. Дело было не только и не столько в этом, но его лимит откровенности, пусть и платной, был исчерпан.       — Но ведь это решается очень просто. Наверняка найдется немало женщин, готовых подарить роду Малфоев вожделенного наследника в обмен на статус миссис Малфой и доступ к той жизни, которую ты можешь обеспечить. Простая сделка.       Драко взглянул на нее с любопытством. Кто бы мог подумать, что Гермиона Грейнджер может быть настолько циничной?..       — Дело не только в наследнике. Для моей матери семья — это синоним счастья. Она хочет, чтобы у меня был ребенок, не столько ради продолжения рода и сохранения фамилии — это больше по части отца, — а ради того, чтобы я был счастлив.       — Ну да, — криво усмехнулась Грейнджер. — Какое уж счастье без детишек.       — Скорее, без любимого человека рядом. Дети — вопрос второй.       Он и сам мог быть циником, но не тогда, когда дело касалось его родителей. Когда речь заходила о них, такие инсинуации звучали почти оскорбительно — и даже без «почти».       — У моих родителей прекрасный брак, — скупо обронил Драко. — Они любят друг друга, по-настоящему любят. И… это действительно здорово — найти своего человека, того, кого будешь любить и сорок лет спустя, разве нет? Я понимаю, почему мама желает мне этого.       Грейнджер повернула голову, вперилась в него задумчивым взглядом.       — У твоих родителей прекрасный брак?..       — Тебя это удивляет?       Она пожала плечами; отвела взгляд.       — Говорят, что в таких семьях, как ваша, в первую очередь думают о практических сторонах союза. Ну, знаешь: происхождение, семья, взаимные выгоды…       — И это правда, — легко признал Драко. — Но отцу повезло: он полюбил женщину, лучше которой не мог и желать. Я… я никогда ни на кого не смотрел так, как он смотрит на мою мать.       — Но ведь это проходит, — поговорила она, помолчав. — Рано или поздно, через год или пять…       — У них не прошло.       Грейнджер усмехнулась.       — И сколько таких случаев? Один на тысячу? На десять тысяч? Вот уж не думала, что ты окажешься настолько…       — Наивным?       — Романтичным, Малфой, — вздохнула она. — Это называется — романтичный. Смотри! Ты эти следы имел в виду?       В сырой, вязкой почве действительно отчетливо была видна цепочка таких же отпечатков, какие он заметил накануне. Следы совсем свежие — а значит, двуроги, если это они, где-то рядом. Но почему-то это не вызвало у Драко ожидаемой радости. Он поймал себя на сожалении — сожалении о том, что их разговор, такой странный, неуместный между ними — между тем, кем был он, и кем была она, — закончился.       — Да, эти.       — Тогда… — она прищурилась, всматриваясь вперед. — Если не ошибаюсь, ручей совсем рядом. Нужно осмотреть берег и выбрать подходящее место для сетей.       Он кивнул и прошел вперед, стараясь не шуметь. Следы вели по направлению к ручью, и других здесь не было. Быть может, двуроги еще где-то здесь?..

***

      Когда-то и Рон смотрел на нее так, что перехватывало дыхание. В его солнечном, небесно-голубом взоре было столько тепла, столько нежности, что она таяла, таяла, таяла, как мороженое на солнце, и готова была сделать что угодно, чтобы он посмотрел снова; лишь бы не отводил глаз. Их счастье — тогда, в пору похорон и прощаний, — казалось украденным, незаконным, и потому особенно сладким. Но время шло, и постепенно это тепло ушло. А может, оно еще было там, просто она перестала его замечать — потому что они все реже смотрели друг другу в глаза. Работа, проблемы Джорджа, ссоры, сложности с деньгами, конфликты из-за её желания жить отдельно, ссоры, её загруженность, его бытовая беспомощность, и снова ссоры, ссоры, ссоры…       А потом ссоры закончились. Наверное, именно тогда закончилось все — не ссорятся те, кому ничего друг от друга не нужно. Но они еще притворялись, еще играли этот спектакль, еще выходили на сцену раз за разом — зачем?.. Для чего?.. Они были слишком юными, когда поженились. Они были тонущими щенками, которые ухватились друг за друга, потому что не знали, как выжить. И, быть может, тогда это действительно было единственным способом — держаться вместе, за то, что еще осталось. Но теперь?.. Гермиона искоса взглянула на Малфоя. Зачем такому, как он, жена? Он достаточно богат, чтобы устроить свой быт гораздо лучше, чем сможет любая жена. Достаточно изобретателен, чтобы обеспечить себе досуг и не тосковать по вечерам. И… что уж там, достаточно привлекателен, чтобы не иметь никаких проблем с сексом. Единственное, что могла дать ему женщина, и чего он не мог бы получить сам — это ребенок. Но он ищет… любви?       Это была странная, колючая мысль; она никак не желала укладываться в голове; не вписывалась в тот образ Малфоя, который она себе нарисовала — и Гермиона предпочла задвинуть её подальше. В конце концов, каждый человек имеет право на небольшую блажь, и если это не желание пить по ночам в полнолуние кровь новорожденных младенцев — ей-то какое дело?..       Тем временем сети — прочные, но тонкие, почти незаметные среди почерневших сырых веток — были растянуты поперек тропы, и она накрыла куполом защитных чар поваленный ствол дерева, за которым они решили спрятаться, чтобы ни один неосторожный звук не спугнул зверей.       — Сегодня моя очередь, — заявил Малфой, сбрасывая с плеча рюкзак и доставая оттуда завернутые в бумагу сэндвичи. Свежий, с хрустящей корочкой хлеб, нежно-розовый ростбиф, тонкие ломтики маринованных огурцов… Гермиона молча пообещала скормить ветчину из гостиничных бутербродов Нуару.       — А как же Азкабан? — вдруг вырвалось у нее. Совершенно некстати, но она вдруг поняла, что именно не стыкуется в его словах — и не смогла промолчать. — Все эти разговоры о свободе и прочее?       Малфой с сомнением оглядел надкушенный сэндвич, будто ожидал найти то, чего там не было и быть не могло.       — Грейнджер, я, быть может, романтичный, — ответил он с ухмылкой, которая ясно говорила о том, что её эвфемизм его не обманул, — но не слепой и не тупой же. Я прекрасно вижу, во что чаще всего превращаются браки. Я спал с замужними женщинами, которые готовы были уйти от своих мужей, стоило только позвать — но которые при этом не любили ни их, ни меня. Я видел, как мужчины изменяют своим женам и лгут, лишь бы подольше не возвращаться под общую крышу. Я видел пары, которые за неделю говорят друг другу меньше слов, чем я домовому эльфу в поместье своих родителей. Все это… огромная лотерея. Гигантское мошенничество с мизерными шансами на выигрыш.       — И, несмотря на все это, ты веришь в эти шансы?       — Я знаю тех, кому повезло.       А она — знает?.. На ум сразу же пришел Гарри, но Гарри… Джинни после всего стала его тихой гаванью. Той, кому не нужно ничего объяснять, той, кто приняла его — со всеми шрамами, со всеми ранами, которые и не думали заживать. Гарри и Джинни, как и они с Роном, искали друг в друге спасения, тишины — и нашли; но любовь ли это?.. Она помнила, как Гарри смотрел на Джинни когда-то, на шестом курсе; и тот взгляд давно померк. Кто еще?.. Её собственные родители? Молли и Артур? Билл и Флер? Рон и его Кассандра? Она не знала, что происходит за закрытыми дверями, а в выбеленные фасады давно не верила. Но, может, Малфой действительно прав?.. И кому-то повезло, а кому-то…       — Кажется, что-то приближается, — прошептал он и сунул скомканную обертку от сэндвича в карман. — Слушай.       Где-то вдалеке и в самом деле треснула ветка, но, сколько она ни вслушивалась, больше ничего не услышала. Должно быть, птица; а может, какой-то мелкий зверек — в тумане не разобрать. Гермиона поерзала, устраиваясь на бревне поудобнее: ждать, видимо, придется долго.