Глава 54

      Охота на двурогов растянулась почти на неделю.       Они скрупулезно выискивали следы, ставили сети утром, днем и вечером, до водопоя и после, прятались под чарами, не издавали ни звука — и все равно чертовы копытные обходили их стороной, как будто знали, что на пути их ждет ловушка. Так было до тех пор, пока однажды не пошел дождь — и, по-видимому, смыл их запах.       После каждой неудачи Гермиона ждала, что Малфой решит прекратить, но, к её удивлению, он реагировал на проигрыш с неизменным спокойствием. Да и пребывание в родительском доме, кажется, перестало его тяготить — но спрашивать она не стала. Они больше не говорили на личные темы — и слава Хельгиным нижним юбкам, еще не хватало обсуждать с Малфоем свою личную жизнь!.. — зато все чаще спорили о том, куда направиться дальше. Гермиона настаивала на Румынии: проблемы с крылом у Виви становились все более очевидными, а там были лучшие специалисты, которые могли бы помочь. Малфой же уперся и не желал ничего слушать; он хотел ехать в Марокко, чтобы отыскать там тот рынок, о котором говорили знакомые Нарциссы на ужине.       В конце концов они сошлись на компромиссе: сначала Марокко, потом они вернутся во Францию, оттуда поедут в Румынию, а после — в Грецию.       Гермиона никогда не призналась бы, что её пугает одно слово «Марокко». Африка!.. Не просто другая страна; другой континент и совершенно другой мир. Она согласилась бы просидеть еще месяц под дождем в лесах Франции, Англии или любой другой европейской страны, но Африка!..       Предотъездные хлопоты заслонили тревогу. Нужно было просчитать объемы запасов корма, перепроверить экипировку, составить список того, что может понадобиться в дороге, все закупить… Да и постояльцы чемодана не давали скучать: тараск обожрался форели и три дня подряд пролежал на берегу озера, испуская грустные вздохи сожаления; двуроги подрались с йейлями, в результате чего первые остались без рогов, а лукотрусы и вовсе исчезли, и Гермионе понадобилось несколько часов отчаянных поисков, чтобы обнаружить их наконец в дупле старого вяза и сообразить, что они начали готовиться к спячке.       И только когда паром отчалил от берега в Марселе, на нее внезапно обрушилось осознание: через какие-то два дня она окажется в Африке!.. Она смотрела на берег — он стремительно удалялся, уменьшался; таял вдали. Все, чем она жила, все, что знала, осталось там. Её победы и неудачи, потери и воспоминания — все, все осталось там, на этом континенте, и даже еще дальше: на маленьком острове посреди морей. И в шумной, смешанной неразберихе голосов, гула двигателей, плеска воды она услышала, как закрывается множество дверей — дверей в прошлое, которых уже нет и заново не откроешь.       Странное чувство безвременья поглотило её. Уже и не там, но еще и не здесь — она будто зависла между двумя берегами; между прошлым и будущим. Им предстояло провести в пути два дня; сорок два с половиной часа; одну тысячу тридцать восемь минут, тридцать шесть из которых уже прошли, пока она стояла на палубе и смотрела туда, где все, что когда-то было ей дорого, становилось смутными, полупрозрачными тенями.       Малфой, поднявшись на борт, сразу же ушел в свою каюту, и Гермиона наконец решила последовать его примеру. Она ожидала увидеть крохотную комнатку, в которой не помещается ничего, кроме койки и чемодана, и на губах разлилась улыбка, когда за дверью оказался просторный, разделенный неполной перегородкой на две зоны номер с двуспальной кроватью.       Путешествовать с Малфоем определенно было комфортно.       Нуар, который в последнее время не желал расставаться с ней ни на минуту, выбрался из сумки и принялся обследовать новое помещение. Гермиона разобрала самые необходимые вещи, проверила жильцов чемодана и хотела было зайти и к Малфою, но потом решила, что это ни к чему: они встретятся за ужином.       Однако на ужин он не пришел.

***

      Он умирал.       Наверняка это какая-то неизвестная болезнь со стремительным течением. Еще вчера, да нет, еще сегодня утром все было в полном порядке: он попрощался с родителями, вернулся в Париж, сделал пару необходимых покупок, успел встретиться с Недом и разобрать текущие дела, после чего по сети летучего пороха переместился в Марсель. И даже там все еще было неплохо.       Плохо стало потом.       Может, его отравили?.. Устрицы сразу показались ему подозрительными. А тот паштет? Из чего он был сделан на самом деле? Конечно, они обедали с Недом не в каком-то там бистро, это был приличный ресторан с отличной репутацией, но никто не застрахован от ошибок…       Значит, он отравлен. Переполнен токсинами и болтается в унылой маггловской лодке посреди моря, где нет ни одного целителя, безо всякой надежды дожить до высадки на берег. Правда, в аптечке есть несколько безоаров и универсальное противоядие, но аптечка осталась в чемодане, а чемодан — у Грейнджер… Их каюты были соседними, но попытка встать с кровати и преодолеть крошечное, в сущности, расстояние обернулась очередным сокрушительным приступом тошноты — и Драко предпочел лечь обратно, отвернувшись лицом к стене. Как нелепо, как глупо будет умереть вот так…       Сознание померкло; очнулся он от настойчивого стука в дверь. Он попытался встать — но коварная, притаившаяся поблизости тошнота тут же навалилась на него с новыми силами.       — Малфой, у тебя все в порядке?       Голос из-за двери звучал глухо, но Грейнджер он, пожалуй, узнал бы и в гробу. Она наконец пришла! Конечно, слишком поздно, чтобы противоядие могло спасти его жалкую жизнь…       — Ты вообще здесь?!       Он попытался ответить, но вышло слабое, невразумительное мычание. Лязгнула дверная ручка; застучали по полу шаги.       — Спишь?.. — тихий, испуганный шепот.       — Я не сплю, — Драко собрал последние силы, чтобы это прозвучало с должной драматичностью и соответствующими случаю нотками трагизма. — Я умираю.       Снова шаги: она подошла ближе. И, судя по тому, что он мог отчетливо слышать её дыхание, встала вплотную к кровати.       — Тебя тошнит?       Он ответил на такой неделикатный вопрос гордым молчанием.       — Голова кружится?       Драко закрыл глаза. Какая теперь разница?..       — Ты не умираешь, — наконец категорично объявила эта бессердечная ведьма после продолжительного молчания.       — Ну да, тебе, конечно, виднее…       — Ты не умираешь. У тебя просто морская болезнь.       Эти инсинуации были настолько оскорбительными, что он не выдержал и приподнялся на локте.       — К твоему сведению, Грейнджер, у меня нет морской болезни. У меня просто не может её быть: я летаю на метле, спокойно езжу в маггловских автомобилях, и, если ты помнишь, в поездах…       — А на кораблях ты когда-нибудь плавал?       Ну плавал. На пароме. Из Дувра в Кале, лет пятнадцать назад. И тогда все было в порядке! Правда, в тот раз ему было так паршиво, что мелочи вроде тошноты он, пожалуй, и не заметил бы.       — И все равно. У меня нет никакой морской болезни. Это все устрицы. Или паштет. Или неизвестная болезнь. Если ты принесешь безоар, возможно, еще удастся…       Она ушла, не дослушав. Вот так просто развернулась и ушла! И этому человеку он доверял свою жизнь!.. Сокрушительный приступ тошноты не позволил ему вспомнить все те эпитеты, которых вероломство Грейнджер, несомненно, заслуживало. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, осторожно дышал через нос и прикидывал, имеет ли смысл перебраться в ванную на те часы, что ему еще оставались, когда снова хлопнула дверь: Грейнджер вернулась.       — Вот, — заявила она, опустив что-то на кровать рядом с ним.       — Ты принесла зелье? — слабым голосом поинтересовался Драко, не открывая глаз.       — Я принесла тебе сухарики и чай с лимоном. Сейчас ты выпьешь немного, сгрызешь сухарик и мы поднимемся на палубу.       — Хочешь сбросить мое бесполезное тело в морскую пучину?       — Идиот, — ответила она почти с нежностью — хотя это ему наверняка послышалось. — Я читала, что, когда смотришь на линию горизонта, становится легче.       — Оставь меня, Грейнджер. Не хочешь помогать — дай хоть умереть спокойно.       Маленькая ладонь коснулась плеча. Сжала — с силой и уверенностью, которых он совсем не ожидал от этих тонких пальцев.       — Малфой, я тебе обещаю, станет легче. Все будет хорошо. Ну давай же, немного чая, ну…       Разумеется, он не поверил ей ни на кнат. Но чай с лимоном пах почти привлекательно, да и терять было, в общем-то, нечего. Так что он сделал над собой усилие, приподнялся на локтях, принял у нее из рук чашку и сделал осторожный глоток.

***

      После получаса уговоров, увещеваний и улещиваний ей все-таки удалось вытащить этого упрямца на палубу — в процессе Гермиона не раз пожалела о том, что вообще в это ввязалась. Если человек может так вдохновенно ныть, значит, умирать он точно не собирается.       На свежем воздухе изысканный бледно-зеленый оттенок его лица сменился привычной бледностью, и она перевела дыхание с облегчением. Быть может, теперь он перестанет обвинять её в том, что она желает его немедленной смерти?..       Солнце давно село; над головой раскинулось бархатное звездное небо — Гермионе вдруг подумалось, что она давно не видела столько звезд, как сейчас. Взгляд снова упал на Малфоя. Он стоял, оперевшись предплечьями на отполированный леер, опустив голову вниз. Теплый ветер трепал его светлые, почти белые волосы, и она так ясно видела его профиль — четкий, будто выдавленный на монете. Мятая белая рубашка туго обтягивала округлые плечи; подвернутые рукава обнажали слишком тонкие для мужчины запястья. Его неподвижная, если не считать волос, фигура казалась одновременно налитой силой, как мраморные статуи Микеланджело, и в то же время щемяще-уязвимой. И вдруг захотелось странного. Захотелось подойти, опустить руки на плечи, прижаться щекой почувствовать, как эти мышцы движутся под её ладонями…       — В самом деле немного получше, — неохотно проговорил Малфой. Чары разрушились. — Спасибо?..       — Ты как-то неуверенно это сказал, — хмыкнула Гермиона.       — Это потому, что я еще не уверен, — он усмехнулся. — Может, это терминальное просветление? Я слышал, такое бывает.       — Если это оно, можешь быть совершенно спокоен: завтра твои мучения прекратятся. А теперь лучше вернуться в каюту и лечь спать — здесь довольно прохладно, если ты еще не заметил, а ты в одной рубашке...       — Давай постоим еще немного.       Внутри что-то дрогнуло. Они часами сидели в засаде, сражались с двурогами, делили на двоих сэндвичи и вместе пили чай. Но стоять здесь, сейчас, под этими звездами… Это ощущалось чертовски неправильным.       И таким же чертовски желанным.       Гермиона сделала шаг вперед и встала рядом, так же, как он, оперевшись руками на леер. Под ними пенились волны; над головой раскинулись звезды; ветер доносил обрывки музыки, игравшей где-то в салоне парома; сквозь ткань одежды она чувствовала тепло его тела; и все это — звездное небо, черное море, белый резной силуэт на черном бархате ночи — было такое, что хотелось поглубже вдохнуть, но глубины легких отчаянно, до боли не хватало.       И ей вдруг подумалось: может, это и есть то самое, настоящее счастье?..