Глава 56

      Как бы Гермионе ни хотелось отправиться в город, прогулку пришлось отложить. Животные в чемодане требовали внимания и ухода, а Малфой, увы, в последние дни был совершенно бесполезен — то есть чуточку больше, чем всегда. К тому времени, как она управилась с кормежкой, чисткой, заполнением журналов и другими хлопотами, опустились сумерки — а выходить в незнакомый город на ночь глядя Гермиона сочла неразумным.       Зато на следующий день она поднялась пораньше, проглотила завтрак, почти не чувствуя вкуса, и, посадив Нуара в сумку, наконец отправилась в путь.       Она прошла вдоль широкой дороги до гавани и начала подниматься по пологой, уходящей вверх улице. Мимо неторопливо проезжали автомобили; время от времени попадались автобусы; улицы были полны туристов. Солнце поднималось над городом все выше, заливало все вокруг белесым, непривычным глазам светом, в котором все предметы виделись необыкновенно отчетливо, но при этом казались покрытыми тонкой сероватой дымкой. Кожаные ремешки новых, купленных во Франции сандалей скользили по влажной коже, впивались в ступню; ткань платья-рубашки липла к спине. Здания становились все ниже; стены — толще, асфальт под ногами сменился на брусчатку. Среди привычных глазу европейских лиц все чаще попадались другие. Они притягивали взгляд, словно магнит: так много разных рас и цветов кожи!.. От шоколадных, кофейных до белоснежных, лишь слегка тронутых золотистым загаром; потертые джинсы и цветастые футболки мешались с коричневыми бурнусами, зелеными туниками, синими накидками. Все чаще над толпой мелькали бордовые фески, соломенные шляпы, проходили, едва не задевая её краем одежд, закутанные в белые и кремовые покрывала женщины и яркие, как диковинные птицы, мужчины.       Губы отдавали солью; выбившиеся из пучка волосы липли к шее. Она поднималась все выше и выше, мимо необычных маленьких уютных магазинчиков, под причудливыми арками, через вереницу прилавков с апельсинами, мандаринами и танжеринами, мимо шумных террас кафе, женщин со скрытыми лицами, торгующих горячими лепешками; по узким извилистым улочкам, потрескавшимся от времени ступеням, через диковинной формы проемы — порталы в иной, незнакомый мир. Слева проплыла мечеть с высоким минаретом и кружевным, богато украшенным входным порталом; справа, на вытянутой овальной площади, встретилась церковь; поодаль мелькнул силуэт синагоги. Брошюра, которую сунул ей в руки смуглый, отливающий медью мальчишка в расстегнутой коралловой рубашке и рваных шортах, зазывала посмотреть музей, устроенный в местном дворце — в музей она не пошла.       Что-то влекло вперед, звало дальше, дальше — мимо выбеленных зубчатых стен, через резные ворота с аркой в форме замочной скважины в самую древнюю, огороженную часть старого города. Касба!.. Незнакомые люди окликали её со всех сторон: предлагая услуги, зазывая в лавки, а то и просто кричали что-то вслед, сопровождая свои крики свистом и резкими жестами. У одного торговца — морщинистого, с лицом, похожим на печеное яблоко, старика — она купила соломенную шляпу; развернула рукава платья до запястий, застегнула пуговицу платья у воротника.       Дальше, выше — по узкой извилистой улице, по обеим сторонам которой рассыпались ювелирные лавки. От блеска украшений рябило в глазах: серебро, золото, ожерелья, браслеты, пряжки, пояса, таблички, предлагающие обменять валюту. Среди магазинов со стеклянными витринами теснились маленькие открытые лавочки, где торговцы сидели, окруженные грудами пестрого, разноцветного добра. Финики, изюм, нанизанные на нитку сухие плоские фиги, бочонки и кувшины с маслом, разные сорта меда, сахарные рожки, жареные орехи, куски ароматного мыла, мешки и банки с пряностями, горшки и тарелки, свечи и расшитые серебряными и золотыми нитями полутуфельки… Корзины с углем, узорчатые ковры, соломенные циновки. Тяжелый запах духов и благовоний; дразнящие ароматы незнакомой еды, крики зазывал, звон колокольчиков, груды глянцевых фруктов и овощей, продавцы напитков с тележками, яркие платья, развешанные по стенам, тесные улицы, которые становились все теснее, все запруженнее… И все белое, белое — и голубое. Небо над головой, окрашенные стены, двери, узоры на расписанных плитках, посуда и платья — все оттенки синего и голубого пульсировали вокруг и казались ярче, прозрачнее, чище среди обступающей со всех сторон пестроты.       Гермиона шла вперед, не обращая внимания на окрики зазывал, не останавливаясь, чтобы попробовать фрукты или рассмотреть товары. Ремешки сандалий резали ступни, и она боялась, что не сможет, не сумеет подняться выше — туда, куда вело её смутное, неясное, но такое сильное чувство.       И она наконец пришла. Вид на Танжер, открывшийся с холма, был похож на глоток свежего воздуха. Белые кубики домов амфитеатром сбегали вниз, парили на фоне голубого, прозрачного неба; зеленая чешуя черепичных крыш блестела на солнце. Шумный порт, широкая полоса золотистого пляжа вдоль длинного изгиба бухты — и синее, переливчатое, бескрайнее море невероятного оттенка, так непохожего на серые воды северных морей, знакомых ей прежде. Сказочная страна лежала у её ног; страна грез, страна снов. В ней не было глянцевитости рекламных снимков и лака сувенирных открыток, все, что она видела перед собой — развешанное на веревках белье, узкие тесные улицы, худые, высушенные южным солнцем люди, — все было пронзительно настоящим. И здесь, в средоточии этой реальной сказочности, дымчатой реальности, казалось, что все возможно; и верилось, что все сбудется.*       Она стояла там до тех пор, пока не заметила, что солнце начало медленно, но неуклонно опускаться к горизонту. Обратно шла, не торопясь, чувствуя каждую утомленную долгой ходьбой мышцу, каждую каплю пота, собиравшуюся на коже, давление ручек сумки на плечо, трение ремешка сандалий и швов платья. Остановилась у торговца, купила бутылку ледяной воды; налив её в крышечку, напоила Нуара. Взгляд с прежней жадностью скользил по сторонам, но теперь замирал чаще: на изысканных узорах одежды и сафьяновых туфелек, на тонкой чеканке браслетов, на воздушных, невесомых тканях накидок и туник… Она вернется, обязательно вернется — но сейчас пора спешить обратно в отель. Мысль об этом отозвалась внутри неприятным, режущим диссонансом. На первый взгляд, «Гранд-отель» был таким же, как и все вокруг: белые стены, ярко-голубая вода в бассейне, пальмы, резные решетки, витиеватые орнаменты и сочные цвета. Но все это было слишком новым, слишком блестящим, слишком глянцевым. Яркая подделка для туристов; фальшивка, обернутая в раскрашенный фантик.       Взгляд упал на вывеску совершенно случайно. Дорожка, вымощенная гладким речным камнем, шла, извиваясь, от нижних ворот через террасу сада с пальмами, цветущими кустами и подсохшей, но все еще живописной зеленью, к главному входу с портиком и закругленной, как и повсюду здесь, ярко-синей узорчатой дверью. Гермиона остановилась, колеблясь, но потом вошла в ворота. Просто спросить; быть может, из этого ничего и не выйдет.

***

      Драко был чрезвычайно доволен собой.       Земля наконец обрела привычную твердость; тошнота прошла, как не бывало, он прекрасно выспался, отлично позавтракал и хотел было забрать у Грейнджер чемодан — в последний раз он заглядывал в него в Перруже, а это было нечестно даже по его весьма гибким критериям, — но её, как ни странно, в номере не оказалось.       Портье сообщил, что она ушла еще утром. Драко взглянул на часы: до обеда оставалось еще достаточно времени, чтобы успеть сделать что-то полезное. Тот же портье организовал ему машину с водителем, и он отправился разыскивать человека, на которого ссылались Луве.       Драко знал лишь, что его звали Амидо: ни фамилии, ни точного адреса. Луве утверждали, что в маленькой кофейне в Медине, где они познакомились, его знали все, и Драко отправился в Медину.       Когда он наконец отыскал кофейню — часть пути пришлось проделать пешком, так как улица оказалась слишком узкой для машины, — выяснилось, что Амидо там действительно был, но недавно ушел. Ему дали другой адрес, другой кофейни, но и там застать Амидо не удалось. После двух часов погони Драко настиг его за обедом в одном из местных ресторанов. Амидо оказался пожилым, очень полным арабом — или бербером, не то чтобы он разбирался, — в колоритном местном наряде, с длинной седой бородой и юркими, хитрыми глазками. За едой, как выяснилось, о делах не говорят; так что пришлось разделить с почтенным Амидо обед, состоявший из череды невероятно пряных и острых блюд, жжение во рту после которых лишь слегка ослабили фрукты и мятный чай. И только тогда, когда они перешли в соседний зал, где им подали кальян и крепкий, как ночь, кофе, Амидо согласился наконец обсудить то, что так интересовало Драко.       Они приехали относительно удачно: Сук-аль-Гар собирался в каждое второе воскресенье месяца, и до следующего базара оставалось всего лишь пять дней. За щедрую плату — золотом, ничего другого Амидо всерьез не принимал, — Драко получил подробную инструкцию, как добраться до места, велеречивое и многословное описание того, что делать дальше, и карту — обычную маггловскую карту Марокко, которые продавали туристам на каждом углу, с вычерченной карандашом жирной линией маршрута.       Предстоящее путешествие требовало некоторой подготовки, так что в гостиницу Драко вернулся незадолго до ужина. Ему не терпелось рассказать обо всем Грейнджер — но её по-прежнему не было.       Он взглянул на часы: она ушла больше семи часов назад. До сумерек еще далеко, и, казалось бы, не о чем волноваться, но он все равно ощущал смутную тревогу. Все-таки дикая страна со своими законами и порядками, а Грейнджер порой бывает склонна нарушать правила — ему ли не знать. Не стоило отпускать её одну… Разумеется, Грейнджер в случае чего сможет защитить себя, но что, если она пострадает? У нее нет даже телефона, и он не давал ей своего номера. Если что-то случится… впрочем, она, конечно же, назовет отель, в котором остановилась — и ему сообщат. Если вообще сможет говорить…       Он понимал, что накручивает себя, что с Грейнджер ничего страшного случиться просто не может — потому что это, Notre mère, Гермиона Грейнджер! — но ничего поделать с собой не мог. Чтобы как-то отвлечься — раньше, чем через пару часов, не было смысла начинать поиски, — он вернулся в номер, сменил легкую рубашку и брюки на купальные шорты и, пройдя через террасу, нырнул в прохладную воду бассейна. Тревога не отступила, но, когда плывешь, можно ни о чем не думать. Оттолкнувшись ногами от дна, он сделал мощный гребок и поплыл.

***

      Не обнаружив Малфоя в номере, Гермиона задала вопрос портье — и, руководствуясь его указаниями, направилась к бассейну.       Она увидела его издалека. Все те же танжерские краски: белый и голубой. Художник-примитивист написал бы его портрет очень просто: голубой овал бассейна, мазок белого — волосы, очертания тела в воде прорезаны мастихином. Детально проработана только рука: взметенная над водой, напряженная, напружиненная, за мгновение до того, как погрузится и поведет за собой длинное, гибкое тело.       Она опустилась в шезлонг у самой кромки бассейна, сбросила сандалии с измученных ног, откинулась на спинку — не отводя взгляда, подбирая слова. Вид был прекрасным: высокие пальмы, бирюзовая вода, брызги белой, белой пены. Но капельку слишком прекрасным: пальмы росли слишком густо и слишком буйно; вода была слишком голубой — наверняка благодаря тому, что дно бассейна выложено яркой плиткой, а пена… Впрочем, придраться к пене и к тому, кто был её причиной, Гермиона при всем желании не смогла. Было что-то гипнотизирующее, магнетическое в том, как ритмично взлетали над водой руки, как поворачивался под белесым танжерским солнцем такой же белесый малфоевский затылок, в том, как двигались налитые, напряженные мышцы под тонкой, бледной кожей…       Он доплыл до противоположного бортика, поднялся из воды — теперь она доходила только до бедер, и, если не обращать внимания на темное облако ткани, колыхавшееся под тонкой прозрачной пленкой воды, можно было вообразить, что он полностью обнажен. Гермиона уже видела его голым; но тогда она изо всех сил старалась не смотреть; теперь же смотрела во все глаза. На то, как поднимаются руки, как симметрично, синхронно отводят с лица волосы, с которых потоками льется вода; на то, как капли блестящим бисером рассыпаются по блестящей коже; на вогнутую линию позвоночника, очерченные резкой светотенью лопатки, на литую, словно выведенную одним точным росчерком, линию шеи…       Он вдруг обернулся — и их взгляды столкнулись. Усмехнулся — чертовски, должно быть, доволен, что поймал её на подглядывании!.. Плавным, будто нарочно растянутым во времени движением скользнул в воду и поплыл к ней.       Она определенно приняла правильное решение.

***

      Женщина, которая сидела в шезлонге и беззастенчиво его рассматривала, могла бы показаться совершенно незнакомой: оливково-зеленое платье открывало бледные ноги; шляпа из светлой соломки бросала тень на лицо, оставляя на виду лишь заостренный лисий подбородок и белую шею. Но он узнал её мгновенно; узнал даже раньше, чем успел рассмотреть. Грейнджер!.. Ну наконец-то! И где это, интересно, её носило весь день?..       Бассейн был небольшим, и Драко пересек его в считанные секунды. Теперь, когда безотчетная тревога больше не грызла, на него вдруг обрушилась вся полнота ощущений: шелковое скольжение воды по коже, теплые касания воздуха, радуга разлетающихся брызг… Он вынырнул прямо у её ног; оперся локтями о бело-голубую мозаику бортика.       Её бедные ступни были стерты в кровь. Черный кот свернулся клубком на коленях.       — Нагулялась, Грейнджер?       — Более чем, — её улыбка в тени широких полей казалась мягче, нежнее. — Ты, судя по всему, тоже не скучал?       — Ни капельки. Встретимся за ужином, и я тебе обо всем расскажу.       Она отвела взгляд. Посмотрела вдаль, куда-то поверх его головы, и он подавил в себе желание обернуться.       — Вообще-то у меня другие планы. Я хочу переехать.       Переехать? Это еще что за глупости?!       — Тебя чем-то не устраивает отель? Персонал? Если хочешь, можем сменить номер, или…       — Нет, Малфой, — она покачала головой, и выбившиеся из-под шляпы кудряшки затанцевали. – Нет. С отелем все в порядке, честно. Тебе нет равных в обеспечении комфорта в путешествии, и я очень благодарна, правда...              Это Драко совсем не понравилось. Как правило, за таким потоком комплиментов следует жирнющее «но», которое перечеркивает все к чертовой матери.       — … но я сегодня гуляла по старому городу и случайно набрела на одно место… Я хотела бы пожить там, пока мы остаемся в Танжере. Мы ведь пока остаемся?       — Да, на четыре дня, — машинально ответил он. Оперся руками о бортик, выбрался из бассейна и плюхнулся в соседний с ней шезлонг, не обращая внимания на то, что с него льют потоки воды. — Что такого есть там, чего нет здесь?       — О, это просто маленькая гостиница в старом городе, — Грейнджер, кажется, смутилась. — Там нет бассейна, но… Знаешь, жить здесь — это все равно что приехать в Париж и смотреть на репринты картин Ван Гога, которые продаются в сувенирных лавках. А ведь можно увидеть оригинал.       Что ж, такие аргументы он мог понять. Правда, ему никогда и в голову не приходило ехать в Париж для того, чтобы смотреть на картины — равно как и куда бы то ни было еще. Но он допускал, что у Грейнджер могли быть другие интересы. Правильным было бы молча принять её решение; забрать чемодан и договориться о встрече через четыре дня, но… Он не мог её отпустить. После сегодняшнего дня, после того, как она заботилась о нем на пароме, после всего…       — Ладно, — он вздохнул. — Дай мне полчаса, я приведу себя в порядок, а потом ты покажешь мне эту свою гостиницу.       — Тебе вовсе необязательно…       — Грейнджер, мы не будем разбегаться в разные стороны в незнакомой нам обоим стране. Мы приехали сюда вместе и будем держаться вместе. Надеюсь, там приличные кровати — большего мне не нужно.       — Там отличные кровати, — улыбнулась она. — А поесть можно на крыше с видом на Танжер — и если тот вид и уступает этому, — она бросила многозначительный взгляд на бассейн; улыбка стала лукавой, — то ненамного.       Драко неверяще покачал головой. Он вдруг понял, что, когда она смотрит на него вот так, из-под ресниц, и вот так улыбается, он совершенно не в силах ей отказать. Да и стоило ли?..