Глава 57

      Город, по которому вела его Грейнджер, совершенно не впечатлял.       Он уже видел все это сегодня: невозможно узкие улицы, по которым не то что не проедешь, но даже не пройдешь так, чтобы не задеть других прохожих; облупившаяся штукатурка стен, мусор, порой стыдливо сдвинутый к стенам, а чаще валяющийся прямо под ногами; потрескавшиеся ступени, облезшая краска, грязь, бедность…       Драко шел, стараясь держаться как можно ближе к Грейнджер. На нее беззастенчиво пялились, их то и дело окликали, но ей до этого не было, кажется, никакого дела. Она вертела головой так, что та, казалось, вот-вот открутится и покатится по бугристой, вымощенной булыжником мостовой — и было бы на что смотреть!.. Если гостиница, которую она выбрала, окажется под стать своему окружению — а она непременно окажется, Драко просто не видел других вариантов, — они уедут в Марракеш завтра же. Скажет, что перепутал дни, ошибся в расчетах, еще что-нибудь… Одну ночь он как-нибудь переживет.       Она остановилась у ворот — ничем не примечательных; разве что побелка на стене была свежей, и развешанные кашпо с цветами придавали ей некоторую живописность. За воротами оказался небольшой, совершенно не впечатляющий сад, который явно нуждался в интенсивном поливе, и белое трехэтажное здание — такое же, как множество тех, мимо которых они проходили, разве что отремонтированное. Впрочем, холл — просторный, выложенный черно-белой плиткой, с мозаикой на стенах и со вкусом подобранной мебелью, несколько смягчил его скептицизм. А номер, который ему продемонстрировали, стер его вовсе. Кто бы мог подумать, что за столь непритязательным фасадом скрывалась почти жемчужина?.. Драко с наслаждением вытянулся на широкой кровати и не смог не признать, что матрасы здесь удобнее, чем в «Гранд-отеле». Если не выглядывать из окон и не слишком часто выходить на улицу, здесь вполне можно жить.       Служащий, который занимался их расселением, Джавад — Драко оценил, что по-английски он говорил как англичанин, а по-французски — как француз, — предложил им поужинать на террасе. Грейнджер пришла в предсказуемый восторг от этого предложения, а он все еще хотел рассказать ей о том, как провел сегодняшний день, и потому, быстро приняв душ и сменив пропотевшую насквозь рубашку на свежую, Драко поднялся на крышу.       Вид и в самом деле оказался неплох. Отсюда было видно бухту и широкую полосу пролива за ней; обнимающие её с двух сторон, как гигантские нелепые руки, холмы, заходящее солнце…       — Красиво, правда?       Он обернулся. Грейнджер подошла совершенно неслышно; совсем, как её кот. На её лице застыло выражение, к которому больше всего подошло бы определение «идиотическая восторженность», но почему-то у него не повернулся язык произнести это вслух.       — Если смотреть издалека, да, — неохотно признал Драко вместо этого. Он не верил в компромиссы, зато твердо знал, что, если не хочешь продолжать обсуждение — надо просто согласиться с точкой зрения оппонента.       — Только издалека? — выгнула бровь она.       Он отодвинул для нее стул, надеясь таким образом избежать дискуссии. Но, когда сел напротив, напоролся на все тот же взгляд — о, он успел узнать его хорошо!.. Примерно так она выглядела, когда до хрипоты спорила с джарви, безуспешно пытаясь оставить последнее слово за собой. Драко обреченно вздохнул.       — Согласись, вблизи все это выглядит… не слишком впечатляюще.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, все? Эта облупившаяся краска, мусор, грязь…       И это не говоря уже об упоительном зрелище сохнущего на веревках белья, разбитой и кое-как починенной черепице и чахлых, припорошенных пылью пальмах.       Джавад поставил перед ними тарелки с закусками и кувшин с водой, но Грейнджер не обратила на это внимания.       — Считаешь, красота должна быть безупречной?       — Разве не в этом её смысл?..       Грейнджер задумчиво подцепила на вилку нечто, похожее на запеченные овощи. Судя по тому, как поспешно она затем схватилась за бокал с водой, они оказались чертовски острыми.       — Художники давно вычислили идеальные пропорции лица, — проговорила она, осушив разом полбокала. — Ну, знаешь — на каком расстоянии должны располагаться глаза, какой длины должен быть нос, какой формы брови…       Он вздернул бровь. Она хочет поговорить о живописи?       — Тебе не кажется, что, если бы все красивые лица соответствовали этому канону, в мире оказались бы миллионы совершенно одинаковых людей, неотличимых друг от друга?       — Люди не могут быть одинаковыми, — возразил он. — Всегда есть особенности…       — Если ты признаешь, что особенности не портят красоты человеческого лица, почему тогда отказываешь в том же городу?       Он сказал совершенно не это!.. Особенности тоже бывают разными!       — Разве трещины, оставленные временем — не то же самое, что шрамы на человеческом теле? — продолжала она гнуть свою линию. — Истертые ступени — не морщины, которые показывают, как много людей прошли здесь, так же, как морщины показывают, как много мы чувствовали? Если все будет гладким — оно станет немым.       — Немым?       — Представь себе розу. Идеальную, безупречную розу: полураскрывшийся бутон, роса на идеально гладких лепестках и все, что там полагается. Что ты можешь о ней сказать?       Драко задумался. Так глубоко, что сам не заметил, как расправился с закусками — не столько острыми, сколько пряными, — и Джавад принес им мясо в причудливом глиняном горшке.       — Она прекрасна, — наконец озвучил он все, на что оказался способен.       — Вот именно! — почему-то обрадовалась Грейнджер. — «Она прекрасна» — и больше ничего! В ней нечего рассматривать, о ней решительно нечего сказать — потому что её красота безупречна, за ней ничего не стоит. У нее нет истории, которая всегда оставляет свой след — понимаешь? А здесь… — она снова обратила завороженный взор на белеющий перед ними город. — Здесь все дышит историей.       Он не стал спорить. Быть может, Грейнджер находила в истории, этой зловонной клоаке человеческих ошибок, что-то чарующее, но он не романтизировал прошлое. Чем, в конце концов, могла похвастаться человеческая история? Бесконечной чередой войн, интриг и ошибок? Он оплатил бы покраску всех стен во всех городах мира, если бы это могло хоть что-то исправить.       — Насчет базара, — напомнил он в попытке сменить тему. — Его называют Сук-аль-Гар, он собирается в ущелье Тодра в Атласских горах. Сначала нам нужно будет добраться до Марракеша, затем повернуть на восток; последнюю часть пути придется проделать пешком — мой информатор предупредил, чтобы мы не пытались использовать магию. Весь путь займет часов четырнадцать, поэтому я предлагаю доехать до Марракеша, провести там ночь, и рано утром проделать оставшийся путь.       — Добраться до Марракеша? Наверное, можно поездом, но дальше…       — Дальше поездом точно не выйдет, — Драко не удержался от самодовольной ухмылки. — Поэтому я купил машину.       — Машину?! — глаза Грейнджер стали большими и круглыми, как у совы. — Ты имеешь в виду маггловский автомобиль?       — Именно.       — Но где мы возьмем водителя? Ему ведь придется как-то объяснить…       — Я поведу, — он усмехнулся явной неуверенности, отразившейся на её лице. — Не бойся, Грейнджер. У меня даже есть водительские права.       Главное — не уточнять, что он получил их лет десять назад на спор, и с тех пор они ни разу ему не пригодились.       Тем временем солнце опустилось совсем низко, превратившись в оранжевый, словно мандарин, шар. Обычно в такой час все вокруг окрашивается оттенками золотого, розового и алого, но Танжер преподнес ему сюрприз: вся его белизна в сгущающихся сумерках в считанные мгновения превратилась в ледяную, морозную синеву. Голубые тени скользили с неба и с моря и будто лили краску на город, который утратил всю свою обыденность. Перемена ощущалась как магия; как настоящее волшебство. Он не забыл ни о чем: ни об облезшей краске, ни о грязи, ни о мусоре; но на мгновение перестал дышать, завороженный этим поразительным, прекрасным, ни с чем несравнимым зрелищем. И, может, отчасти признал, что в чем-то Грейнджер была права — но ей об этом, разумеется, не сказал.

***

      Несмотря на то, что Гермиона была рада перебраться в другую гостиницу, времени там она почти не проводила. Уходила рано утром, благо, Малфой благородно освободил её от обязанностей по чемодану на ближайшие дни, и возвращалась незадолго до наступления сумерек, чтобы поужинать с ним на террасе.       Она часами бродила по пляжу, глядя на то, как синие волны накатывают на золотистый берег; плавала или просто валялась на песке. Гуляла по старому городу, каждый раз обнаруживая что-то новое: резьбу, орнамент, ворота, за которыми дорожка петляла особенно многообещающе. Дважды побывала на базаре, каждый раз унося с собой полную сумку покупок. Ей, той, кто никогда не привязывалась к вещам, кто в каждом приобретении руководствовалась принципами рациональности, нравилось. Нравилось, как яркий, расшитый золотыми и серебряными нитями сафьян изящной полутуфельки подчеркивает подъем и округлость пятки; нравилось, как тонкое, полупрозрачное полотно длинных туник и широких шальвар ласкает кожу; нравилось, как звенят на запястьях серебряные браслеты, а в ушах — длинные серьги. Она покупала одежду и обувь, впервые не задумываясь о том, где и при каких обстоятельствах будет все это носить; покупала украшения, не беспокоясь об их уместности; покупала ароматные свечи и сладкие, медовые фрукты.       В душе поселилась дивная легкость — теперь Гермиона, пожалуй, понимала значение слова «легкомыслие». Легко-мыслие. Мысли проносились в её голове, как облачка. Не хотелось думать, вспоминать, анализировать — делать все то, чем она занималась, пожалуй, всю сознательную жизнь. Она смотрела: на город, природу, лица, предметы — и везде находила красоту, часто на первый взгляд незаметную, но которая, стоило лишь её разглядеть, заставляла остановиться и смотреть, впитывать, разглядывать до последней детали. Она слушала: шум моря, шорох ветра, музыку чужой речи; витиеватые, непривычные уху мелодии в кофейнях и на открытых террасах. Она ощущала вкусы — остро, как никогда. Сладость фруктов, пряность и остроту мяса и овощей, прохладу мятного чая, терпкость сыров и вина. Она чувствовала: то, как гудят ближе к вечеру натруженные мышцы; как прохладная вода шелком скользит по телу; как оседает на коже соль, как горят под солнцем обожженные плечи; как выступает под мышками пот и ткань липнет, липнет к влажной спине. Она вся была — как оголенный нерв; как чистый пергамент, который только и ждал, чтобы его заполнили; как почва, жадно впитывающая капли дождя. И дождь впечатлений лил щедро — будто был предназначен именно ей.       Нуар стал постоянным её спутником. Он больше не желал сидеть в сумке, и теперь просто шел рядом — как преданная собака, не отставая от нее ни на шаг. Когда Гермиона входила в морские волны, он черной статуэткой застывал на берегу — и смотрел так пристально, что, когда бы она ни обернулась, каждый раз видела направленный на нее взгляд. Как ни странно, это успокаивало; внушало уверенность — это чувство ощущалось как утяжеленное дно кувшина, которое не позволяло ему перевернуться, даже если толкнуть. На улицах люди часто оглядывались на них, что-то кричали вслед — но они кричали и раньше, так что Гермиона вскоре перестала замечать и взгляды, и крики. Она слишком торопилась — жить.       Малфоя она с собой не звала. Были ли у него какие-то свои, неизвестные ей дела, или же он все время проводил в гостинице, в которой все же обнаружился маленький бассейн на одной из террас — она не знала; да и не спрашивала. Его лицо и руки за эти четыре дня покрылись легким золотистым загаром, а волосы стали еще белее. Вечерами, когда они ужинали на крыше, любуясь открывающимся оттуда видом на Танжер — он тоже любовался, хоть и старательно отрицал, — она искоса смотрела на него из-под ресниц. Еще одно проявление красоты — то, на которое лучше бы ей не глядеть. Однако, когда Гермиона смотрела на него в эти вечерние, сумеречные часы, ей в голову приходили странные мысли. В какой степени внешность определяет характер?.. Был бы маленький Малфой таким же засранцем, если бы родился не холодным блондином с острыми чертами, а, скажем, круглощеким рыжим мальчишкой с тонкой кожей, которая легко краснеет по любому поводу?.. Баловали бы его родители так же сильно, окажись он не белокурым ангелочком, а малосимпатичным толстячком с длинным носом и кривыми зубами? Поверил бы он с такой легкостью в концепцию чистоты крови, если бы его собственная внешность не была олицетворением чистоты благодаря полному отсутствию цвета? Изменилось ли что-то в его характере, когда его подбородок с возрастом обрел твердость, а волосы — свободу?..       А если все это связано, то каким образом на нее повлияла её собственная внешность?       Вопросы, на которые не было ответов, да Гермиона, по большому счету, и не стремилась их искать. Ей нравилось задавать их, вычерчивая все более длинные логические цепочки, в которых конец оказывался так далеко от начала, что сложно было нащупать связь. Нравилось складывать мозаику из разноцветной смальты мыслей, выкладывать узорчатые плитки впечатлений, не заботясь о том, каким получается общий узор.       Четыре дня в Танжере, подаренные ей Малфоем, пронеслись цветастым, обжигающим вихрем. Ранним утром пятого дня они вышли из гостиницы, покинули Кабру, миновали Медину, спустились в современную часть города, где на парковке «Гранд-Отеля» их ждал внушительный, на огромных колесах, из-за чего он больше напоминал вездеход, внедорожник. Малфой аккуратно уложил чемодан на заднее сиденье, закрепив его ремнями, сел за руль, небрежно бросил на парприз сложенную карту и вставил новенький, блестящий ключ в замок зажигания. Серая лента дороги простиралась под их колесами: они ехали в Марракеш.