Глава 9. Шестеро

Привыкание шло медленно — как оттепель в горах, когда лёд не ломается разом, а отступает понемногу, день за днём, капля за каплей, пока однажды не обнаруживаешь, что ручей, скованный с зимы, снова бежит. Они были слишком разными, чтобы стать друзьями сразу. Слишком разные семьи, слишком разные характеры, слишком разные страхи, принесённые из дома и уложенные на дно дорожных сундуков рядом с чистыми рубашками и материнскими напутствиями. Но они жили в одной комнате, спали в шести шагах друг от друга, ели за одним столом, мёрзли в одних и тех же коридорах и вместе ненавидели утренние подъёмы, — а этого, оказывается, достаточно, чтобы начать превращаться из шестерых чужаков в нечто целое. Первым сдался Гарет. Впрочем, он, пожалуй, и не сопротивлялся — его открытая, добродушная натура не была приспособлена для вражды и настороженности. Он просто начал делать то, что умел лучше всего: заботиться. Негромко, ненавязчиво, с тем естественным тактом, которого не добьёшься воспитанием, — либо он есть, либо нет. Гарет замечал, что Финн не берёт добавку в трапезной, хотя голоден — стесняется, — и молча пододвигал ему свой хлеб. Замечал, что Кейран сидит один в углу двора после тренировки — не потому что хочет одиночества, а потому что не знает, как из него выйти, — и садился рядом, не говоря ни слова, просто рядом, и это было достаточно. Замечал, что Эйвен после умывания дрожит так, что не может удержать перо, — и однажды, ничего не объясняя, поставил свой таз с водой на подоконник, на солнечную сторону, на полчаса раньше подъёма. Вода не стала горячей, но перестала быть ледяной, и Эйвен посмотрел на Гарета с таким выражением, что тот смутился и буркнул: «Да ладно, мне не трудно». Рован сдался вторым — если можно назвать сдачей то, что он просто перестал считать остальных пятерых зрителями и начал считать их соучастниками. Он был прирождённым заговорщиком — из тех людей, которым физически необходима компания для реализации своих планов, потому что планы неизменно требовали кого-то, кто будет стоять на стрёме, кого-то, кто отвлечёт внимание, и кого-то, на кого можно свалить вину, если всё пойдёт не так. Его рассказы — а Рован оказался блестящим рассказчиком, из тех, кто умеет превратить поход в уборную в эпическое приключение — звучали по вечерам, и даже Кейран, который, казалось, умел только молчать и смотреть исподлобья, иногда позволял себе короткий, сухой смешок. Финн привыкал дольше всех. Он был из тех детей, которых мир пугает самим фактом своего существования, и каждое новое знакомство, каждый разговор давались ему усилием, которого другие не замечали. Но он тянулся к Эйвену — робко, как тянется к огню зябнущий путник, — и Эйвен его не отталкивал. Никогда. Ни разу. Сколько бы раз Финн ни переспрашивал одно и то же, сколько бы раз ни извинялся за то, что отнимает время, Эйвен объяснял — терпеливо, спокойно, без тени раздражения. И постепенно, очень постепенно, Финн перестал вздрагивать каждый раз, когда к нему обращались, и начал иногда — редко, тихо, но начал — улыбаться. Кейран оставался загадкой. Молчаливый, замкнутый, с тёмными настороженными глазами, он двигался по их маленькому миру, как тень — всегда рядом, но словно за невидимой стеной. Он не просил помощи, не предлагал её, не жаловался, не шутил. Но он был. Присутствовал. Слушал. И однажды Рован, который забыл выполнить задание по химии и метался по комнате в панике, обнаружил на своей подушке листок с аккуратно выписанными формулами — без подписи, без объяснений. Рован посмотрел на Кейрана. Кейран сидел на своей кровати и читал. Его лицо не выражало ничего. — Спасибо, — сказал Рован. — Не за что, — ответил Кейран, не поднимая глаз. Больше об этом не говорили. Но с того дня Рован перестал называть Кейрана «этот тихий» и начал называть его по имени. Альден менялся. Не сразу. Не вдруг. Не так, как меняются герои в сказках — услышал волшебное слово, и вот он уже другой человек. Нет. Альден менялся так, как меняется горная порода под действием воды, — невидимо, неощутимо, по слою за раз, и только через много дней обнаруживаешь, что острый край стал чуть более гладким. Он по-прежнему тянул руку первым. По-прежнему знал больше всех и не считал нужным это скрывать. По-прежнему носил свою красоту и свой ум, как другие носят мечи, — на виду, наготове. Но кое-что изменилось. Он перестал высмеивать. Не то чтобы он стал ласковым или обходительным — нет, до этого Альдену Валерону было примерно как до луны. Он мог быть резким, нетерпеливым, мог закатить глаза, когда кто-то тратил пять минут на вопрос, ответ на который казался ему очевидным. Но он больше не бил словами по больному. Не бил специально, намеренно, с расчётом — как бил тогда, с Финном. Может быть, он просто не хотел ещё раз получить кулаком в скулу. А может быть, дело было в другом. — Просто невоспитанный, — констатировал однажды Эйвен, когда Альден, объясняя Гарету принцип циркуляции потоков, в третий раз за минуту произнёс «это же элементарно» с таким выражением, словно разговаривал с особенно бестолковым котёнком. Альден медленно повернулся к нему. — Прости? — Невоспитанный, — повторил Эйвен с невозмутимостью, которая стоила ему определённых усилий, потому что синие глаза Альдена уже начали опасно сужаться. — Ты не злой и не вредный, ты просто не умеешь разговаривать с людьми. Это бывает. Некоторых не научили. Не твоя вина. — Не моя вина? — переспросил Альден, и его голос был таким тихим, что по комнате пробежал холодок, не имевший отношения к сияющей тьме. — Ты только что назвал меня невоспитанным и при этом утверждаешь, что это не моя вина? — Совершенно верно. Это вина того, кто тебя воспитывал. Или не воспитывал, что вернее. — Меня растил Кристиан Валерон! Придворный маг! Один из величайших... — Который, очевидно, научил тебя всему, кроме того, как не обижать людей. Они стояли друг напротив друга — чёрный и золотой, худой и стройный, тёмные глаза и синие, — и воздух между ними звенел. — Тенвальд, — сказал Альден, и в его голосе клокотало, — ты отвратительный, самодовольный, невыносимый... — Продолжай, мне интересно. — ...чёрный маг с комплексом спасителя и полным отсутствием чувства самосохранения! — А ты — блестящий, талантливый, потрясающе образованный мальчишка, который зачем-то тратит свой ум на то, чтобы заставлять людей чувствовать себя глупыми. Альден замер. Рован, сидевший на своей кровати с выражением зрителя в первом ряду, тихо прошептал Гарету: — Спорим на ужин, через десять секунд они опять подерутся? Через десять секунд они действительно подрались. Но драка была другой. Не злой — шуточной, мальчишеской, с подножками и захватами, с хохотом и бранью, с подушкой, прилетевшей откуда-то сбоку (Рован, разумеется), и с Гаретом, который разнимал их не потому что боялся последствий, а потому что ему прилетело локтем по уху и это было несправедливо. И Альден — Альден первым отступил. Поднял руки, отступил на шаг, и на его раскрасневшемся, растрёпанном лице была улыбка — настоящая, кривая, непривычная, словно мышцы забыли, как это делается. — Стоп, — сказал он, чуть задыхаясь. — Стоп. У безумного чёрного мага больное сердце, и если он сейчас сдохнет на моих руках, мне придётся объяснять это целителям, а я и так провёл в наказании достаточно времени. — Я не сдохну, — сказал Эйвен, хотя сердце действительно стучало чуть чаще, чем следовало. — Нет. Потому что я не позволю, — отрезал Альден. И это прозвучало не как шутка. К нему стали обращаться за помощью. Это произошло незаметно, само собой — как происходят все важные вещи. Рован первым: дерзко, бесцеремонно, подсунув Альдену тетрадь с задачей по математике и заявив: «Валерон, ты гений, объясни мне вот это, потому что Тенвальд объясняет слишком вежливо и я засыпаю». Альден фыркнул, но объяснил — быстро, чётко, без снисхождения, но и без яда. Его объяснения отличались от Эйвеновых: там, где Эйвен был терпелив и мягок, Альден был точен и безжалостен. Он не подстраивался под чужой уровень — он подтягивал к своему. Не всем это нравилось, но работало это удивительно хорошо. Потом Гарет. Потом Кейран — который подошёл к Альдену с вопросом по истории и тем самым, кажется, установил рекорд по количеству слов, произнесённых за день. Альден ответил — подробно, обстоятельно, с цитатами и отступлениями, — и когда закончил, Кейран кивнул и вернулся на своё место, а Альден посмотрел ему вслед с выражением, которого никогда не показал бы сознательно: удовлетворение. Чистое, простое удовлетворение человека, который сделал что-то полезное и знает это. Финн не подходил. Он смотрел на Альдена с опаской старой, въевшейся, как пятно от чернил, и обращался только к Эйвену. Альден замечал это. Не говорил ничего, но замечал. Иногда, когда Эйвен объяснял Финну что-то по теории потоков и заходил в тупик, пытаясь подобрать достаточно простой образ, Альден подавал голос — со своего места, не поворачиваясь, не глядя: — Скажи ему, что поток в точке бифуркации ведёт себя как вода на перекате. Левый рукав — основной канал, правый — производная. Это нагляднее. И замолкал, и делал вид, что ничего не было. Финн слышал. И каждый раз его огромные серые глаза на мгновение останавливались на золотом затылке Альдена с выражением, в котором смешивались опасливость и нечто новое — робкое, несмелое, похожее на первый зелёный росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю. Они были лучшими. Не по отдельности — хотя и по отдельности тоже, — но вместе. Эйвен и Альден. Чёрный и золотой. Наставники заметили это быстро — к середине первого семестра их имена звучали рядом так часто, что стали почти неразделимы, как два слова в устойчивом выражении. На теории потоков Ленар, после очередного урока, на котором оба выдали ответы, превосходящие ожидания от двенадцатилетних, оставил их после занятий. — Я дам вам дополнительное задание, — сказал он, и его глаза горели тем особенным огнём, который загорается у учителя, нашедшего учеников, достойных настоящей работы. — Совместное. Вы будете работать в паре. Тенвальд — чёрная энергия, Валерон — белая. Я хочу, чтобы вы составили сравнительную модель прохождения потоков через стандартный набор каналов и описали точки расхождения. Теоретически. Без практики, разумеется. Срок — две недели. Они переглянулись. Синие глаза и чёрные. Мгновенный, безмолвный разговор — из тех, что возникают между людьми, которые провели достаточно времени бок о бок, чтобы научиться читать друг друга без слов. Я не буду делать всю работу за тебя, — говорил взгляд Альдена. Я и не прошу, — отвечал взгляд Эйвена. Тогда начнём. Начнём. — Хорошо, магистр, — сказали они почти одновременно, и Ленар рассмеялся. Они работали вечерами, сидя рядом на кровати Альдена — она стояла у окна, и вечерний свет падал на чертежи, придавая им золотистый оттенок. Эйвен описывал, как чёрная энергия движется по каналам — против тока, с трением, с холодом, оставляя после себя след, как ледяная река оставляет на берегах корку инея. Альден описывал белую — тёплую, текучую, согласную, усиливающую то, что и без того работает. Они спорили — тихо, яростно, с той интеллектуальной страстью, которая со стороны выглядела как ссора, а изнутри была чистым, звенящим наслаждением. — Ты неправильно описываешь точку слияния, — говорил Эйвен, тыча пером в чертёж. — Чёрная энергия не «сопротивляется» в этой точке, она перестраивает канал. — Перестраивает? Она его разрушает! — Нет. Она его адаптирует. Канал после прохождения чёрной энергии — другой, но не повреждённый. Просто другой. Как русло реки после паводка — шире, глубже, иной формы. — Это красивая метафора, Тенвальд, но метафора — не доказательство. — А снобизм — не аргумент, Валерон. Рован, лежавший на соседней кровати и притворявшийся спящим, тихо хихикал в подушку. Работу они сдали в срок. Ленар читал её весь вечер, а наутро пришёл на урок с выражением человека, обнаружившего в огороде алмаз. — Это, — сказал он, подняв их тетрадь, — лучшая студенческая работа по теории потоков за последние семь лет. И я включаю старшекурсников. Альден принял похвалу с привычным достоинством — лёгкий кивок, спокойный взгляд. Но когда они вышли из аудитории, он посмотрел на Эйвена, и на его лице было нечто, чего Эйвен не видел на нём раньше: не превосходство, не снисхождение, не холодная оценка. Признание. Молчаливое, честное признание равного. — Неплохо, Тенвальд, — сказал он. — Неплохо, Валерон, — ответил Эйвен. И они пошли на следующий урок — рядом, плечом к плечу, чёрный и золотой, и если бы кто-нибудь спросил любого из них, друзья ли они, оба, вероятно, ответили бы «нет» — с одинаковой убеждённостью и одинаковой неправдой.