Глава 10. Холод и тепло

Была уже глубокая ночь, когда Альден, возвращаясь из библиотеки с книгой под мышкой — он задержался, перечитывая главу о резонансе белых потоков в замкнутых контурах, потому что Ленар упомянул её вскользь, а Альден Валерон не терпел вскользь, — заметил тёмную фигуру на ступенях главного крыльца. Академия ночью была иной. Тише, глубже, словно здание задерживало дыхание. Руны на стенах мерцали приглушённым светом — белые и чёрные попеременно, пульсируя в том медленном ритме, который днём терялся в шуме и суете, а ночью становился слышен, как сердцебиение спящего великана. Луна — полная, белая, холодная — висела над башнями, заливая двор серебром, и тени от колонн лежали на камне чёрными полосами, чёткими, как линии на чертеже. Фигура на ступенях сидела неподвижно, обхватив колени руками, и лунный свет делал её почти бестелесной — бледная кожа, чёрные волосы, тёмная мантия. Призрак. Или мальчишка, который слишком устал, чтобы притворяться, что ему хорошо. Альден остановился. — Тенвальд? — Он подошёл ближе, и его шаги гулко отдавались в ночной тишине. — Что ты тут делаешь? На луну воешь? Эйвен поднял голову. Его лицо в лунном свете было таким белым, что казалось вырезанным из мрамора, и только тёмные глаза были живыми — огромные, блестящие, с чем-то на дне, чему Альден не сразу нашёл название. — Холодно, — сказал Эйвен. Просто, без жалобы, как констатацию. — Не могу уснуть. Альден моргнул. Посмотрел на Эйвена. Посмотрел на ступени — каменные, ледяные, покрытые инеем. Посмотрел на ночное небо, где луна сияла с тем равнодушным великолепием, с каким сияют вещи, не знающие сострадания. Было холодно. По-настоящему холодно. Осень перевалила за середину, и ночи стали такими, что даже Альден, которого белая энергия грела как внутренняя печь, ощущал прохладу. — Подожди, — сказал он медленно, и на его лице проступило то выражение, которое появлялось, когда ему предъявляли задачу, не укладывающуюся в привычную логику. — То есть... ты сидишь здесь. На улице. В студёную ночь. На ледяных каменных ступенях. Потому что тебе холодно? — Да. — Ты сидишь на холоде, потому что тебе холодно. — Да. — Это, — Альден помолчал, подбирая слово, — выдающийся ответ. Даже для безумного чёрного мага. Эйвен не улыбнулся. Обычно он улыбался — этой своей тихой, терпеливой улыбкой, которая означала, что шутка принята, оценена и прощена. Но сейчас — не улыбнулся. Просто смотрел перед собой, в залитый лунным светом двор, и его пальцы, сцепленные на коленях, были синими. — Мне всё равно холодно, — сказал он. — В комнате, на улице, везде. Разницы нет. Но в комнате я ворочаюсь и не даю спать остальным, а здесь — хотя бы красиво. Он кивнул на луну. На звёзды. На серебряные тени, лежащие на камне. И в этом жесте — простом, усталом — было столько обречённого смирения, что Альден, который за два месяца в академии привык к тому, что Эйвен Тенвальд — это воплощение спокойствия и достоинства, вдруг увидел другое. Увидел, как тонка эта броня. Как мало нужно, чтобы она дала трещину. Как долго — недели, месяцы, каждую ночь — этот мальчишка лежал в темноте, дрожа от холода, который шёл не только снаружи, но и изнутри, из самых жил, из самой сути того, что делало его тем, кем он был. И молчал. Терпел. Не жаловался. Не просил. Потому что Тенвальды не жалуются. Идиот. — Ну да, — сказал Альден, и что-то в его голосе изменилось, хотя он сам, возможно, не заметил этого. — Конечно. Ты безумный чёрный маг с ледяной силой в крови, тебе холодно с рождения, а тут ещё каменная коробка, тонкое одеяло и ледяная вода по утрам. И ты... ты всё это время... Он не договорил. Эйвен закрыл лицо руками. Движение было быстрым, инстинктивным, как у человека, который чувствует, что стена, державшаяся так долго, начинает крошиться, и пытается удержать её — хотя бы руками, хотя бы на минуту. — Что с тобой? — Голос Альдена стал острым. — Тебе плохо? Сердце? Он шагнул ближе, присел на корточки, схватил Эйвена за запястья — и отвёл его руки от лица. Не грубо, но решительно, с той безапелляционностью, которая была в нём сильнее любого такта. По лицу Эйвена катились слёзы. Беззвучные. Ни всхлипа, ни вздоха, ни единого звука — только влажные дорожки на белых щеках, блестящие в лунном свете, как следы, оставленные улитками на мраморе. Он плакал так, как привык плакать, — молча, незаметно, в себя. Как плачут дети, которые рано научились, что слёзы ничего не меняют, но не могут совсем перестать. Альден смотрел на него. Синие глаза — широко раскрытые, без маски, без брони, без привычного холодного блеска. Просто мальчишка, двенадцати лет, смотрящий на другого мальчишку, который плачет. — Нет, — сказал Эйвен, и его голос был ровным, только чуть хриплым. — Просто холодно. Просто холодно. Два слова, в которых умещалось всё — два месяца без тепла, без горячей воды, без тёплого одеяла, без витражных окон и каминов, без горячих источников, без рук Хельги, без дома. Два месяца ледяных ночей, когда тьма в жилах превращала и без того холодное тело в камень, и он лежал, свернувшись в клубок, и считал удары сердца, потому что это было единственное, что он мог делать. Просто холодно. Просто — невыносимо, отчаянно, безнадёжно холодно, и некуда деться, и некого попросить, потому что он — Тенвальд, глава дома, и Тенвальды не жалуются. — Подожди, — сказал Альден. И голос его был таким, каким Эйвен не слышал его ни разу. Не надменным. Не холодным. Не насмешливым. Решительным. — Не плачь. Подожди. Я сейчас... я что-нибудь придумаю. Он встал. Отошёл на шаг. Закрыл глаза. И потянулся к силе. Белая энергия откликнулась мгновенно — радостно, охотно, как собака, которую наконец спустили с поводка. Она хлынула по каналам, тёплая, живая, сияющая, и Альден направил её — не в заклинание атаки, не в щит, не в показательный фокус, — а в контур. Тепловой контур. Простое, базовое заклинание, одно из первых, которому учат белых магов, — замкнутая петля тёплой энергии, окружающая объект. Его мать, говорил Кристиан, использовала такие контуры, чтобы согревать колыбель маленького Альдена в холодные ночи. Альден не думал о матери. Он думал о формуле. О точности. О том, чтобы контур лёг ровно, не слишком плотно и не слишком свободно, — обнял, но не сжал. Заклинание развернулось вокруг Эйвена мягким, невидимым коконом, и тепло — настоящее, живое, ласковое — охватило его плечи, спину, грудь, руки. Как одеяло. Нет — как объятие. Тёплое, ровное, надёжное. Эйвен вздрогнул. Всем телом — как вздрагивает человек, которого разбудили из кошмара. Его глаза распахнулись, и в них — в этих чёрных, бездонных глазах — вспыхнуло нечто, чему Альден снова не нашёл названия, но что заставило его отвести взгляд. — Нам нельзя использовать магию, — прошептал Эйвен. Голос тихий. Испуганный — не за себя, за Альдена. — Альден, нас исключат. Тебя исключат. — Плевать, — сказал Альден Валерон, наследник одного из величайших белых магических родов, будущий придворный маг, гордость семьи, надежда дома. — Плевать, Тенвальд. Я не буду смотреть, как мой друг мучается, и ничего не делать. Мой друг. Слово повисло между ними — тихое, неожиданное, сказанное на выдохе, без расчёта, — и оба услышали его, и оба сделали вид, что не заметили. Но оно было произнесено. И забрать его обратно было уже невозможно. Применение магии заметили, конечно. Академия была нашпигована следящими чарами, как пирог Хельги — изюмом. Каждый магический выброс, каждое заклинание, каждая искра силы фиксировалась руническими контурами, встроенными в стены, полы, потолки. Система была создана не для слежки — для безопасности: десятки молодых магов под одной крышей, неопытных, вспыльчивых, плохо контролирующих силу, — без такой системы академия давно бы лежала в руинах. Но побочным эффектом была полная невозможность колдовать тайно. Тепловой контур Альдена вспыхнул на следящих рунах, как костёр в тёмном поле, — ярко, недвусмысленно, с чёткой сигнатурой белой энергии. Эйвен не мог бы отговориться, что это он, даже если бы захотел. Белая магия. Мощная. Уверенная. Тепловой контур, наложенный с мастерством, необычным для двенадцатилетнего. Их подняли через десять минут. Ночной дежурный, заспанный и злой, отвёл обоих к дежурному наставнику, который — вот уж везение — оказался магистром Хёльм, преподавательницей истории. Она выслушала их в полном молчании, с выражением лица, от которого хотелось провалиться сквозь пол, и постановила: утром — к совету наставников. Утро. Зал наставников — небольшая комната в административном крыле, с длинным столом, за которым сидели семеро преподавателей — четыре белых и трое чёрных. Ректор отсутствовал — дело было слишком мелким для его внимания, — но хватало и этих семерых. Семь пар глаз, устремлённых на двоих мальчишек, стоящих перед столом. Эйвен стоял прямо, бледный, спокойный, с непроницаемым лицом. Альден стоял рядом, и его подбородок был поднят так высоко, что казалось — он смотрит не на наставников, а на потолок. — Альден Валерон, — произнесла магистр Хёльм, перебирая документы. — Использование магии в ночное время. Тепловой контур, наложенный на соученика. Грубое нарушение правил академии. Что ты можешь сказать в своё оправдание? Альден мог сказать многое. И сказал. — Оправдание? — Его голос звенел — не от страха, от гнева. — Я могу сказать, что в этой академии, которая так гордится своими древними традициями и своей справедливостью, чёрные маги живут в тех же условиях, что и белые. В тех же холодных комнатах, с теми же тонкими одеялами, с той же ледяной водой по утрам. И никому — никому! — не пришло в голову, что для чёрного мага это не неудобство, а пытка. Тишина. Наставники переглянулись. — Белая энергия греет, — продолжал Альден, и его синие глаза горели так, что казалось, он сам сейчас начнёт светиться. — Мы, белые маги, носим в себе тепло. Мы мёрзнем — но как мёрзнет любой человек, и так же легко согреваемся. А чёрные маги несут в жилах лёд. Сияющая тьма забирает тепло, а не даёт его. Каждый день, каждую ночь — холод. Снаружи и изнутри. И вы селите их в каменные клетки с тонкими одеялами и ледяной водой и говорите: «Терпите. Это дисциплина». Это не дисциплина. Это — издевательство. Он перевёл дыхание. Его руки были сжаты в кулаки, и белая энергия, отзываясь на его гнев, мерцала под кожей — едва заметно, как отсвет пламени за закрытыми ставнями. — Эйвен Тенвальд не спит ночами, потому что замерзает, — его голос стал тише, но не мягче. — Он выходит на улицу, на ледяные ступени, чтобы не мешать нам спать. Он молчит. Не жалуется. Не просит. Потому что он — Тенвальд, и Тенвальды не жалуются. А я — Валерон, и Валероны не смотрят, как рядом с ними мучается человек. Тишина, наступившая после его слов, была другой — не карающей, а растерянной. Наставники смотрели друг на друга, и на некоторых лицах Эйвен увидел — с удивлением, с горечью — замешательство. Настоящее замешательство людей, которые не задумывались. Не со зла, не из жестокости — просто не задумывались, потому что сами никогда не мёрзли так. Один из чёрных магов — тот самый, невысокий, неприметный, который на церемонии создал рукотворную ночь со звёздами, — медленно откинулся на спинке стула. Его тёмные глаза были устремлены на Альдена, и в них было нечто, похожее на тёплую усмешку. — А ведь мальчик прав, — сказал он негромко. Голос тихий, ровный, но в этой тишине он прозвучал отчётливо, как удар колокола. — В комнатах действительно холодно. И согреться нечем. Для белых магов — терпимо. Для нас, — он чуть качнул головой в сторону двух других чёрных магов, — неприятно, но мы взрослые, мы привыкли. А для двенадцатилетнего мальчика, который принял сияющую тьму в восемь лет и чьи каналы обожжены... — Он посмотрел на Эйвена. Долго. Внимательно. И Эйвен почувствовал этот взгляд — как чувствуют прикосновение, как чувствуют тепло, которого давно не было. — Для него это мучение. И он молчал. Всё это время — молчал. Он встал. Медленно, с достоинством, в котором не было ничего показного, — просто человек, который принял решение. Расстегнул свою мантию — тёмную, подбитую мехом, зачарованную от холода, ту самую, в которой ходили все чёрные маги академии, — и, подойдя к Эйвену, набросил ему на плечи. Тепло обрушилось на Эйвена, как волна. Не простое тепло — магическое, вшитое в ткань, пропитавшее каждую нить, живое, мягкое, обволакивающее. Мантия была тяжёлой, слишком большой для него — полы волочились по полу, рукава свисали ниже кончиков пальцев, — но она была тёплой. Впервые за два месяца — по-настоящему, невыносимо, до слёз тёплой. — Возьми мою мантию, маленький чёрный маг, — сказал наставник, и в его голосе была та особая, скупая нежность, которая бывает у людей, привыкших к холоду и потому знающих цену теплу. — С ней ты не будешь страдать. Эйвен стиснул зубы. Поклонился — низко, от сердца, как кланяются не по этикету, а по чувству. — Благодарю вас, магистр. Наставник кивнул. Вернулся на место. Повернулся к Альдену. И его лицо изменилось — мягкость ушла, сменившись строгостью, не менее настоящей. — А насчёт тебя, Валерон, — сказал он. — Ты произнёс хорошую речь. Искреннюю. И ты был прав — по сути. Но суть не отменяет правил. Ты использовал магию, зная, что это запрещено. Причина — благородна. Нарушение — остаётся нарушением. Мы не исключим тебя. На этот раз. Но наказание ты понесёшь. Он помолчал. — Ты пойдёшь к магистру-библиотекарю и получишь от него сто свитков для переписывания. Старые тексты, требующие копирования. Каждый свиток — от руки, без ошибок, без помарок. В своё свободное время, после уроков и домашних заданий. Альден открыл рот — видимо, чтобы сказать, что сто свитков — это неслыханно, что его брат — придворный маг, что Валероны не переписывают свитки, как какие-то писари, — но посмотрел на Эйвена, завёрнутого в чужую мантию, бледного и прямого, и закрыл рот. — Я принимаю наказание, — сказал он. Коротко. Без возражений. — Я тоже должен понести наказание, — сказал Эйвен. Все повернулись к нему. — Это всё из-за меня. Если бы не моя... если бы я не вышел на ступени, Альден не стал бы нарушать правила. Он сделал это для меня. Несправедливо, если он будет наказан один. — Тенвальд, — начал один из белых наставников, — ты не нарушал... — Я прошу, — сказал Эйвен, и в его тихом голосе была та непреклонность, которую Бранд узнал бы мгновенно. — Позвольте мне разделить наказание. Наставники переглянулись. Чёрный маг, отдавший мантию, чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Хорошо, — сказал он. — Сто свитков каждому. После всех уроков и заданий, в свободное время. Это справедливо? — Справедливо, — сказали оба. Почти одновременно. Они вышли из зала наставников в молчании. Прошли по коридору, спустились по лестнице, вышли во двор — в тот самый двор, на тех самых ступенях которого Эйвен сидел ночью и смотрел на луну. Солнце уже поднялось. Было утро — холодное, осеннее, ясное. Но Эйвен, закутанный в тёмную мантию чёрного мага, впервые за два месяца не дрожал. — Двести свитков, — сказал Альден. — Двести. Из-за тебя. — Из-за нас, — поправил Эйвен. — Из-за тебя. Ты мог промолчать. Мог позволить мне одному... — Не мог. — Не мог, — повторил Альден. И вздохнул — тяжело, длинно, со всем драматизмом, на который был способен двенадцатилетний мальчишка, осознавший масштаб предстоящей работы. — Сто свитков. От руки. Без ошибок. У меня к концу семестра пальцы отсохнут. — Зато почерк станет лучше, — заметил Эйвен. Альден посмотрел на него. Эйвен посмотрел на Альдена. Тёмные глаза и синие. Чёрная мантия, слишком большая, волочащаяся по ступеням. Золотые волосы, растрёпанные после бессонной ночи. — Ты невозможный, — сказал Альден. — Ты уже говорил. — Говорил. Но с каждым разом это становится всё более верным. Они пошли на завтрак — рядом, бок о бок. И если кто-нибудь из встречных учеников и удивился, увидев худого черноволосого мальчика в мантии, годной для взрослого мужчины, рядом с золотоволосым мальчиком, который шёл так, словно весь мир принадлежал ему лично, — никто не сказал об этом вслух. В трапезной Гарет, увидев мантию, поднял брови. Рован присвистнул. Финн посмотрел на Эйвена с облегчением — он, оказывается, тоже замечал, что тому холодно, и мучился, не зная, как помочь. Кейран не сказал ничего. Но вечером на кровати Эйвена обнаружилось второе одеяло — откуда Кейран его взял, осталось загадкой, и спрашивать никто не стал. А в библиотеке их ждали двести свитков. Двести. От руки. Без ошибок. Они сидели за длинным столом, друг напротив друга, при свечах, и скрипели перьями, и иногда — когда пальцы немели от усталости, а глаза слезились от мелкого шрифта — поднимали головы и встречались взглядами. И один из них — невозможно было определить кто именно, потому что это менялось каждый раз — чуть заметно кривил губы. И второй кривил в ответ. И они снова утыкались в свитки. Двести свитков. Малая цена за слово, сказанное ночью на ступенях, под луной, между двумя мальчишками, которые ещё не знали, что с этой ночи их судьбы переплелись — как белый и чёрный потоки на схемах Ленара. Неразделимо.