Глава 23. Пробуждение

Эйвен проснулся от тепла. Это было так непривычно — так невозможно, так неправильно для тела, привыкшего к вечной зиме в крови, — что он не сразу понял, где находится. Тепло было везде: в ладонях, которые кто-то сжимал, в лбу, к которому прижималось что-то горячее, в груди, где обычно лежал лёд, а сейчас было... не горячо, нет, но — не холодно. Впервые за столько лет — не холодно. Он открыл глаза. Близко — так близко, что мир сужался до одного лица — было лицо Альдена. Спящее, расслабленное, с тенями под глазами и спутанными золотыми волосами, упавшими на лоб. Его дыхание касалось щеки Эйвена — тёплое, ровное, пахнущее зельем и чем-то неуловимо знакомым, тем запахом, который за пять лет стал запахом безопасности. Альден. Эйвен не пошевелился. Лежал и смотрел — на закрытые глаза, на золотые ресницы, на упрямую складку между бровей, которая не разглаживалась даже во сне, — и вспоминал. Склеп. Лич. Печать. Кровь. Крылья... Крылья. Он шевельнул лопатками — осторожно, едва заметно. Ничего. Никаких крыльев. Только тупая боль в мышцах и ощущение пустоты — как будто что-то огромное было здесь мгновение назад и ушло, оставив после себя контур, отпечаток, обещание. Госпожа. Она не ответила. Но где-то на самом дне его сознания — там, где тьма и свет ещё не разделились, — он чувствовал её присутствие. Далёкое. Спокойное. Довольное. Его сердце билось. Слабо — он чувствовал эту слабость, как чувствуют тонкий лёд под ногами, — но ровно. Ровнее, чем должно было биться после вчерашнего. Ровнее, чем имело право. Я жив. Мысль была простой и огромной одновременно. Он жив. Он лежит в лазарете. Его руки — в руках Альдена. Ему тепло. И где-то за этим теплом, за этой тишиной, за закрытыми глазами спящего друга — был мир, который продолжался, потому что они замкнули круг. Альден шевельнулся. Нахмурился во сне — упрямая складка стала глубже, — и его пальцы сжали руки Эйвена крепче, инстинктивно, как сжимает ребёнок найденную игрушку, боясь, что отнимут. И открыл глаза. Синие, мутные от сна, от боли, от зелья. Они нашли чёрные глаза Эйвена — в трёх вершках, лоб ко лбу, — и несколько секунд просто смотрели, не узнавая, не понимая, пытаясь вспомнить, почему мир стоит так близко. А потом Альден вспомнил. Эйвен видел, как это произошло — как память вернулась, ударив, как волна, и на лице Альдена сменились одна за другой все стадии: непонимание, узнавание, воспоминание, ужас. Его зрачки расширились. Его губы разомкнулись. Его руки, которые всю ночь держали ледяные пальцы Эйвена, — задрожали. — Ты... — голос был хриплым, сорванным, чужим. — Ты живой. — Живой, — сказал Эйвен. Тихо. Его собственный голос был слабым, как шелест бумаги, и горло болело, словно он кричал всю ночь. — Ты живой, — повторил Альден, и что-то в нём — что-то, что держалось из последних сил, — это что-то рухнуло. Его глаза заблестели. Яростно, горячо, отчаянно — так, как блестят глаза только у тех, кто не плачет никогда и потому не умеет делать это тихо. Он стиснул зубы — челюсть дрогнула, напряглась, — и отвернулся. Резко, как будто его ударили. Уткнулся лицом в подушку, и его плечи дрогнули — один раз, два, — и замерли. — Альден, — сказал Эйвен. — Заткнись, — глухо, в подушку. — Просто заткнись, Тенвальд. Дай мне минуту. Эйвен дал ему минуту. Лежал и ждал, и его пальцы — всё ещё переплетённые с пальцами Альдена — не разжимались, и Альден не разжимал свои. Минута прошла. Альден повернулся обратно. Его глаза были красными, его лицо — мокрым, и он не стал это скрывать, потому что скрывать было не от кого: здесь был только Эйвен, а от Эйвена он не прятался уже давно. — Сумасшедший, — сказал Альден. Его голос дрожал, и он не пытался это остановить. — Сумасшедший чёрный маг. Теперь ещё и с крыльями. С крыльями, Тенвальд! Чтобы вернее себя угробить. Мало тебе было повреждённого сердца? Мало было того, что ты каждый день ходишь по краю? Так нет — давай ещё печать крови, давай ещё всю тьму разом через себя пропустим, давай ещё... Его голос сорвался. Он замолчал. Сглотнул. И продолжил — тише, но не спокойнее: — Я проснулся ночью. Ты не дышал. Почти не дышал. Ты был холодный, как... — Он не закончил. Не смог. — Я думал, ты умрёшь. Я лежал рядом и думал — он умрёт. Прямо здесь. У меня на руках. И я ничего не смогу сделать. — Альден... — Не смей, — Альден ткнул пальцем ему в грудь, туда, где под рёбрами билось повреждённое сердце, — не смей больше так делать. Слышишь? Я запрещаю. Я, Альден Валерон, официально запрещаю тебе умирать. Это не просьба. Это приказ. — Ты не можешь мне приказывать, — сказал Эйвен, и в его слабом голосе проступила улыбка. — Я — глава дома. — Мне плевать на твой дом! Мне плевать на твои крылья! Мне плевать на твою тьму и твою Госпожу и твоё благородное самопожертвование! Если ты ещё раз... если ты ещё раз... Он не закончил. Опять. Его рука — та, что тыкала в грудь — легла на неё. Ладонью. Поверх сердца. И замерла. Тук. Тук. Тук. Слабое. Неровное. Живое. Альден закрыл глаза. Его лицо — мокрое, красноглазое, яростное — разгладилось. Медленно. Как разглаживается водная гладь после шторма. — Живое, — прошептал он. — Бьётся. — Бьётся, — подтвердил Эйвен. Тишина. Долгая, полная, звенящая, как нота, взятая и удерживаемая — не потому что некуда идти дальше, а потому что эта нота совершенна. — Прости меня, — сказал Эйвен. Альден открыл глаза. Посмотрел на него — вопросительно, резко, с остатками ярости. — За что? — За то, что напугал тебя. Я не хотел. Я не думал, что... — Конечно не думал. Ты никогда не думаешь о себе. Ты думаешь о печати. О личе. О деревнях. Обо всех. Кроме себя. — Я думал о тебе, — сказал Эйвен. Просто. Без нажима. Как говорят факты. — Когда темнело в глазах. Я думал — я не могу подвести Альдена. Он держит свою половину. Я должен держать свою. Альден смотрел на него. Долго. И что-то в его лице — за яростью, за страхом, за мокрыми ресницами и красными глазами — что-то мягкое и тёплое проступило, как проступает солнце через грозовые тучи. — Идиот, — сказал он. Нежно. Так нежно, как Альден Валерон не говорил ни с кем и никогда. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эйвен. — Твои каналы... — Мои каналы — мои проблемы. Не переводи тему. — Альден. Как ты себя чувствуешь? Альден вздохнул. Длинно, глубоко, с тем выражением, которое означало «ты невозможен, Тенвальд, и ты это знаешь». — Голова раскалывается. Каналы горят. Всё тело болит, как будто меня пропустили через мельницу. Но жар спал. Ночью был сильный, а сейчас — нет. — Он помолчал. — Когда я лёг рядом с тобой, стало легче. Как будто... жар уходил. В тебя. А от тебя шёл холод. И он... помогал. — Мы друг друга вылечили, — сказал Эйвен. — Огонь и лёд. — Мы друг друга вылечили, — повторил Альден. И усмехнулся — криво, слабо, но это была усмешка Альдена Валерона, и она была на месте, и от этого мир казался правильным. — Нокс будет в восторге. Новая глава в учебник: «Терапевтические свойства совместного сна двух идиотов». — Спасибо, — сказал Эйвен. — За что? — За то, что пришёл. Ночью. За то, что заботишься обо мне. Альден открыл рот — и Эйвен видел, как слова столкнулись в нём, как одни рвались наружу, а другие загоняли их обратно, и яростная гордость боролась с чем-то, что было сильнее гордости. — Ты бы сделал то же самое, — сказал он наконец. Хрипло. Тихо. — Ты бы сделал то же самое, и мы оба это знаем, так что не благодари. — И всё-таки — спасибо. — Тенвальд. — Альден. Их глаза встретились. Чёрные и синие. В трёх вершках. Лоб ко лбу. Руки в руках. Пять лет. *** Дверь лазарета распахнулась. Не открылась — распахнулась, с грохотом, с треском, с тем энтузиазмом, который мог означать только одно: Рован. — Живы?! — его голос ворвался в тишину палаты, как ворвался бы горный поток в тихий пруд. — Вы оба живы?! Нам сказали — стабильны, можно навестить, и мы... Он влетел в палату первым — рыжий, зеленоглазый, с перевязанной рукой и синяком на скуле, о которых он, судя по всему, забыл. За ним — Гарет, широкий, как дверной проём, с бледным лицом, но твёрдыми шагами. Финн — маленький, с огромными глазами, несущий в руках три склянки с зельями, потому что Финн не мог прийти к больным с пустыми руками. И Кейран — последним, в дверном проёме, молчаливый, с глазами, в которых что-то дрожало. Рован добежал до кровати. Открыл рот. Посмотрел на Эйвена и Альдена — лежащих вместе, лоб ко лбу, руки в руках, на одной узкой больничной кровати. — Я, — сказал он с расстановкой, — отказываюсь комментировать то, что вижу, без присутствия своего наставника и, возможно, королевского нотариуса. — Рован, — сказал Гарет предупреждающе. — Нет, нет, подожди. Я понимаю. Печать крови, сплетение сил, борьба за жизнь, всё очень драматично. Но когда в балладе поют «и два мага слились воедино», я всегда думал, что это метафора. — Рован! — А это, — Рован обвёл рукой кровать, двух магов, переплетённые руки и общее одеяло, — это не метафора. Это прямой текст. Без подтекста. Без метафоры. Два мага. Одна кровать. — Я замерзал, — сказал Эйвен ровно. — Альден — горел. Это было практичное решение. — Практичное, — повторил Рован с наслаждением. — Запомню это слово. Практичное. Буду использовать, когда напишу мемуары. Глава восьмая: «Практичное решение, или Как Валерон залез в кровать к Тенвальду и спас его жизнь теплом своего тела». Бестселлер. — Рован, — голос Альдена был слабым, хриплым и абсолютно смертоносным, — если ты не замолчишь, я встану с этой кровати и засуну твои мемуары туда, где их не найдёт ни один библиотекарь. — Ты не можешь встать. — Хочешь проверить? — Я подожду, пока ты поправишься. Это будет ещё унизительнее для тебя. Но за шутками — за привычным, спасительным, родным острословием — в зелёных глазах Рована блестело. И когда он наклонился к кровати и обнял их обоих — неуклюже, одной рукой, потому что вторая была перевязана, — его рука дрожала, и он не пытался это скрыть. — Идиоты, — сказал он, и его голос треснул. — Оба. Мы думали, вы умрёте. Мы сидели всю ночь под дверью лазарета, и Финн каждые полчаса пытался прорваться внутрь, и Кейран... — он осёкся. Посмотрел через плечо. Кейран стоял у двери. Не двигался. Его лицо было таким, каким его видели крайне редко — открытым, незащищённым, с чем-то, что трудно было назвать слезами, потому что Кейран не плакал, но что невозможно было назвать иначе. Эйвен протянул руку. И по их связи — той, что была глубже дружбы, глубже слов, глубже тьмы, — пошла волна. Тёплая. Ровная. Я здесь. Я жив. Всё хорошо. Кейран сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл к кровати, опустился на колени рядом и положил ладонь на руку Эйвена — молча, как делал всё. И его тьма — тяжёлая, горная — коснулась тьмы Эйвена, как река впадает в озеро, и Эйвен почувствовал, как что-то в нём — что-то, натянутое до предела, готовое оборваться, — расслабилось. Гарет подошёл следующим. Положил руку Альдену на плечо — тяжёлую, тёплую, надёжную. Ничего не сказал, потому что Гарет знал: иногда рука на плече говорит больше, чем любые слова. — Я принёс зелья, — сказал Финн, и его голос был деловитым, точным, как всегда, когда он говорил о зельях, — но при этом его подбородок дрожал и его серые глаза были подозрительно мокрыми. — Восстанавливающее для каналов — тебе, Альден, каждые четыре часа. И... — Он достал из кармана маленький флакон тёмного стекла. — Это — тебе, Эйвен. То самое. Восстанавливающее для повреждённого сердца. Моя рецептура. Я... я варил его для тебя. Всегда для тебя. Оно готово. Проверено. Наставница одобрила. Он протянул флакон — и его рука, маленькая, тонкая, с пятнами трав на пальцах, не дрожала. Потому что это была рука целителя, и целитель не дрожит, когда даёт лекарство. Эйвен взял флакон. Посмотрел на тёмное стекло, на янтарную жидкость внутри. Потом — на Финна. — Спасибо, — сказал он. И в этом простом слове было всё: благодарность за зелье, за четыре года рядом, за тихую, незаметную, неустанную заботу, которая не кричит о себе, но без которой мир рушится. — Пей, — сказал Финн. — Три капли. Не больше. Под язык. Эйвен послушался. Три капли — горькие, тёплые, с привкусом горных трав и чего-то ещё, чего-то неуловимого, похожего на солнечный свет на снегу. Они растеклись по языку, скользнули внутрь — и в груди, там, где билось израненное сердце, стало... легче. Не мгновенно. Не чудесно. Но легче — как бывает легче, когда после долгой зимы дует первый тёплый ветер. — Работает, — сказал Эйвен тихо. Финн улыбнулся — и эта улыбка, робкая, сияющая, стоила всех высших баллов и особых отметок экзаменационных комиссий. Рован уселся на край кровати — без спроса, разумеется, потому что Рован и спрашивание разрешения существовали в разных вселенных. — Ну вот, — сказал он, обводя взглядом всех шестерых. — Все живы. Все на месте. Можно выдохнуть. Гарет стоял — как всегда, скала, опора, фундамент. Его рука по-прежнему лежала на плече Альдена. Кейран сидел на полу — его ладонь на руке Эйвена, его молчание говорило громче любых слов. Финн считал пульс Эйвена — деловито, сосредоточенно, с блокнотом, в который что-то записывал. Рован сидел на краю кровати и уже рассказывал, как они провели ночь под дверью лазарета — «Кейран стоял четыре часа, не шевелясь, как статуя, целители обходили его по стене; Гарет трижды засыпал сидя и трижды просыпался с идеально прямой спиной, как будто его специально такому учили; Финн пытался подкупить целителя собственноручно сваренным обезболивающим, и целитель, между прочим, взял; а я — я просто сидел и переживал, красиво и молча, как подобает». Альден слушал с закрытыми глазами и выражением человека, страдающего от головной боли, усиленной голосом Рована. Но его рука по-прежнему сжимала руку Эйвена, и он не отпускал. — Рован, — сказал Эйвен. — Да? — Спасибо. Рован посмотрел на него. Без шуток. Без маски. Просто — посмотрел. И кивнул. — Всегда, — сказал он. И в этом слове было обещание — не то, громкое, произнесённое на ступенях в первую ночь, а другое, тихое, выросшее за пять лет из общих кроватей в комнате шесть, и переписанных свитков, и ночей в башне, и караванов, и кладбищ, и склепов, и страха, и смеха, и всего того, что делает шестерых мальчишек — семьёй.