Глава 24. Золотые крылья

После склепа мир стал другим. Не для всех — для академии, для наставников, для шестидесяти трёх учеников пятого курса мало что изменилось. Лич был запечатан, два мага поправлялись, задания продолжались. Жизнь текла по привычному руслу. Но для шестерых — для тех, кто был там, кто видел, кто держал щиты и считал удары чужого сердца, — мир сдвинулся, и встал по-другому, и привычное стало выглядеть иначе. Эйвен выздоравливал медленно. Зелье Финна работало — три капли каждое утро, под язык, горькие и тёплые, — и сердце стабилизировалось, и холод отступил до привычного уровня, и через неделю он мог вставать, через две — ходить, через три — тренироваться, осторожно, под присмотром Нокс, чей взгляд в эти дни был особенно пристальным. Но крылья остались. Не видимые — не развёрнутые за спиной, не серебристо-чёрные паруса, как в тот миг у склепа. Они ушли, втянулись обратно, спрятались там, откуда пришли. Но Эйвен знал, что они есть. Чувствовал их — как чувствуют новый орган, которого не было вчера: тяжесть между лопаток, звон в крови, глубину, которой раньше не было. Его магия изменилась — стала глубже, чище, острее, как река, которая нашла новое русло. Серебристая тьма текла из него с лёгкостью, которой он не знал раньше, и заклинания, требовавшие прежде усилий, теперь ложились сами — точные, безупречные, невесомые. Нокс заметила в первый же день, когда он вернулся к тренировкам. Остановила его посреди упражнения. Долго смотрела. Потом сказала — одним предложением, единственным за всё занятие: — Госпожа дала тебе крылья. Это меняет всё. Это меняло всё. И Альден это видел. Альден не завидовал. Это было бы слишком простым словом — слишком мелким, слишком обычным для того, что он чувствовал. Альден Валерон не завидовал никому и никогда, потому что зависть — это признание чужого превосходства, а Альден не признавал ничьего превосходства, кроме того, которое мог оспорить и превзойти. Но ему было обидно. Обидно — не потому что Эйвен получил крылья, а он нет. Обидно — потому что Эйвен получил их в момент, когда был на грани смерти, когда его сердце останавливалось и его тьма пожирала его, и Чёрная Госпожа пришла и спасла его, потому что он был её любимцем, потому что между ними — между мальчиком с ледяными руками и богиней в плаще из звёзд — была связь, которой Альден не мог понять и не мог повторить. Белая Госпожа не приходила к Альдену во снах. Не гладила по волосам. Не пела колыбельных. Белая энергия текла в нём — мощная, послушная, ослепительная, — но она была безличной, как солнечный свет: щедрая, но не адресованная. Дар, а не отношение. Сила, а не связь. И Альден не мог не думать: почему? Он бурчал. Не часто — но достаточно, чтобы шестёрка заметила. — Конечно, — говорил он, когда Эйвен в очередной раз легко, почти небрежно сплетал заклинание, на которое раньше уходили минуты. — Конечно. Любимчик Чёрной Госпожи. Попроси её ещё — она тебе и луну с неба достанет. — Альден, — говорил Эйвен терпеливо. — Что «Альден»? Я констатирую факт. У тебя есть личная богиня, которая является тебе каждую ночь, учит секретным заклинаниям и дарит крылья, когда тебе плохо. У меня — учебник и собственное упрямство. Справедливость торжествует. — Белая Госпожа тоже... — Белая Госпожа не приходит ко мне во снах, Тенвальд. Белая Госпожа не зовёт меня «маленький мой». Белая Госпожа, насколько я могу судить, вообще не подозревает о моём существовании. — Это не так. — Откуда тебе знать? — Потому что ты — один из сильнейших белых магов, которых я видел. Она не может тебя не видеть. — Видеть и приходить — разные вещи. Эйвен не спорил. Не потому что Альден был прав, а потому что знал: есть вещи, которые нельзя объяснить. Нельзя рассказать, каково это — когда богиня приходит во сне и касается лба прохладными пальцами. Нельзя передать словами связь, которая старше тебя самого, которая началась не с молитвы, а с крика восьмилетнего мальчика, обращённого в пустоту. Нельзя — и не нужно, потому что путь каждого мага к своей Госпоже — свой, и сравнивать их так же бессмысленно, как сравнивать рассвет и закат. Но Альден не понимал. И обида — тихая, ноющая, как зубная боль — точила его изнутри. Задание пришло в конце зимы — последнее большое задание перед выпускными испытаниями. Не свиток с чёрной печатью, а устный приказ от Сольберга лично, переданный через Дейла, который вошёл в комнату Эйвена утром и сказал: — Деревня Тальмар. Три дня пути на восток. Эпидемия. Не магическая — обычная лихорадка, но тяжёлая. Лекари не справляются. Целителей не хватает. Нужна помощь. — Наша шестёрка? — спросил Эйвен. — Ваша шестёрка, — подтвердил Дейл. — И ещё две. Восемнадцать учеников. Справитесь. Они справились — вернее, они отправились, и дорога заняла три дня, как было обещано, и деревня оказалась именно такой, какой бывают деревни, в которых свирепствует лихорадка: притихшей, с закрытыми ставнями и дымом от костров, на которых жгли заражённое бельё. Эйвен мало чем мог помочь — чёрная магия не лечит, и целительные контуры были ему недоступны. Он взял на себя организацию: распределял людей, следил за карантином, помогал Финну с зельями, разводил чёрный огонь для стерилизации инструментов — жаркий, чистый, убивающий заразу лучше любого пламени. Финн был незаменим — как всегда в лечебнице, как всегда среди больных. Его зелья работали лучше лекарских, его руки были уверенными, его тихий голос успокаивал. Альден лечил. Он делал это хорошо — лучше, чем большинство белых магов его возраста, потому что Альден Валерон делал всё хорошо. Его целительные контуры были точными, мощными, эффективными. Он переходил от койки к койке, от дома к дому, и белая энергия текла из его рук — золотая, тёплая, — и жар отступал, и дыхание выравнивалось, и люди открывали глаза и видели юношу с золотыми волосами, сияющего, как посланник богини. Но лихорадка была тяжёлой. И людей было много. И дети... Дети умирали. Не все. Не каждый. Но — некоторые. Маленькие, горячие, с запавшими глазами и сухими губами, с ручками, тонкими, как птичьи лапки. Альден лечил их — вливал энергию, плёл контуры, сжигал лихорадку заклинаниями, — и некоторых спасал, и некоторых не мог спасти, и каждый раз, когда маленькое тело замирало и белая энергия возвращалась к нему невостребованной, что-то в нём ломалось. Он не показывал. Не мог позволить себе. Вставал, шёл к следующей койке, брал следующие маленькие руки в свои и начинал сначала. На третий день, в ночь, он сидел у постели девочки — четырёх лет, русая, с куклой, зажатой в кулачке, — и его энергия была на исходе, и его каналы горели, и он знал, что нужно остановиться, что целитель, который истощил себя — не целитель, а обуза, — но девочка горела, её маленькое тело горело, как свеча, и он не мог встать и уйти. — Альден, — сказал Эйвен от двери. Тихо. — Ты должен отдохнуть. — Нет. — Твои каналы на пределе. Если ты... — Я сказал — нет. — Альден... — Тенвальд, — Альден не обернулся, и его голос был ровным, мёртвым, пустым, — если ты сейчас скажешь мне уйти от этого ребёнка, я тебя ударю. И мне будет всё равно, что у тебя крылья и что ты сильнее. Я тебя ударю. Эйвен замолчал. Постоял. Потом вошёл, сел рядом — на полу, у кровати — и молча положил руку Альдену на колено. Не уговаривая. Не убеждая. Просто — рядом. Альден лечил. Минута за минутой, час за часом, вливая в крошечное тело то последнее, что у него оставалось, — не магию, потому что магия кончилась, а что-то другое. Что-то, у чего нет названия в учебниках. Упрямство? Отчаяние? Любовь? Он не знал. Он просто не мог позволить этому ребёнку умереть. Я хочу, чтобы это имело смысл. Вся эта сила. Я хочу, чтобы она была для чего-то. Его собственные слова, сказанные месяцы назад, после той первой лечебницы. Тогда — мысль. Сейчас — молитва. Пожалуйста. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, существуешь ли ты для меня так, как Чёрная Госпожа существует для него. Но если ты есть — если ты слышишь — помоги. Не мне. Ей. Ей четыре года. У неё кукла. Она не должна умирать. Тишина. Тишина — долгая, глухая, пустая, как комната без мебели, как небо без звёзд. И потом — свет. Не из его рук. Не из каналов. Не из той белой энергии, которой он пользовался пять лет и которая была его инструментом, его оружием, его даром. Этот свет пришёл извне — или изнутри, или отовсюду сразу, — и он был таким, каким Альден никогда не видел белую энергию: тёплым. Не просто тёплым как физическое тепло, а тёплым как объятие, как голос матери, как руки, которые поднимают упавшего ребёнка и говорят «всё хорошо, я здесь». Он вздрогнул. Поднял голову. И увидел... Нет. Не увидел. Почувствовал. Потому что Белая Госпожа не приходила как Чёрная — не являлась девой в плаще, не вкладывала в руки сияющий шар, не говорила словами. Белая Госпожа приходила как свет приходит на рассвете: заполняя всё, не оставляя теней. Она была — везде. В воздухе, в стенах, в дыхании спящей девочки, в руках Альдена, в его крови, в его сердце. Она была — и Альден понял, с ясностью, от которой перехватило дыхание, что она была всегда. Всегда. С первого дня. С первого заклинания. С первого луча белой энергии, вспыхнувшего на его ладонях. Она не приходила во снах — потому что ей не нужно было приходить. Она уже была здесь. В каждом целительном контуре, который он плёл. В каждом щите, который ставил. В каждом луче света, который выпускал из рук. Она была его силой — не инструментом, а силой, — и она была с ним каждый миг, и он не замечал её, как не замечают воздух, которым дышат. Я всегда была рядом, — сказал свет. Не словами. Теплом. — Ты не звал. Ты не просил. Ты делал сам — упрямый, гордый, сильный. И я любовалась тобой. Но сегодня ты позвал. Сегодня ты попросил — не за себя. За неё. И я здесь. Крылья развернулись. Из света, из самого воздуха, из золотого сияния, заполнившего комнату. Они росли — огромные, ослепительные, из чистого золотого огня, с перьями, каждое из которых было лучом, и каждый луч пел, тихо, на грани слышимости, мелодию, которую Альден знал откуда-то — из детства, из сна, из того времени, которое было до памяти. Они были другими, чем крылья Эйвена. Не серебристо-чёрными, не звёздными, не текучими. Они были — солнечными. Тёплыми. Живыми. Они были такими, каким был сам Альден, — яростными, щедрыми, ослепительными, не знающими полумер. Сила хлынула в него — не потоком, не рекой, а восходом. Медленно, неудержимо, заполняя каждую клетку, каждый канал, каждый уголок его существа. Каналы, обожжённые в склепе и ещё не до конца зажившие, вспыхнули — не болью, а светом, и свет залечил их, зарастил, сделал сильнее, чем были. Альден опустил руки на грудь девочки — и свет из его ладоней был уже не белым. Золотым. Живым. Целительным в том смысле, в каком целительна сама жизнь. Лихорадка отступила. Не сразу — но неуклонно, как ночь отступает перед рассветом. Жар ушёл из маленького тела, как уходит вода из пересыхающего ручья, и дыхание стало ровным, и щёки порозовели, и пальцы, сжимавшие куклу, разжались — не потому что ослабли, а потому что расслабились. Девочка спала. Живая. Спасённая. Альден стоял над ней — с крыльями из золотого огня за спиной, с руками, от которых ещё шло сияние, с мокрым лицом, потому что слёзы текли, и он не замечал их, — и мир был ясным, и простым, и правильным, как бывает правилен мир в те редкие мгновения, когда сила и любовь совпадают. Крылья сложились. Втянулись. Ушли — туда, откуда пришли, в тот свет, который всегда был с ним и которого он не замечал. Альден опустился на пол. Его ноги не держали. Его руки дрожали. Его тело было пустым, выжатым, лёгким — как сосуд, из которого вылили всё до капли. Рядом — на полу, у кровати, где сидел всё это время — был Эйвен. Его чёрные глаза были огромными, и в них горели звёзды — его собственные и отражение золотого света, который ещё мерцал в воздухе, угасая. — Я видел, — прошептал он. — Альден. Я видел. Альден посмотрел на него. Посмотрел — и засмеялся. Тихо, хрипло, с мокрыми глазами и дрожащими руками, — засмеялся, потому что плакать он уже не мог, а что-то должно было выйти наружу, иначе его разорвало бы. — Она была здесь, — сказал он. — Всё время. Всё это время, Тенвальд. А я... я жаловался, что она не приходит. Как ребёнок, который ищет солнце и не догадывается посмотреть вверх. — Она приходит по-разному, — сказал Эйвен. — К каждому — по-своему. Чёрная Госпожа является мне, потому что тьма — это одиночество, и ей нужно прийти, чтобы я знал, что не один. Белая Госпожа не является тебе, потому что свет — это присутствие, и она уже здесь, в каждом твоём заклинании, в каждом твоём вздохе. Ей не нужно приходить. Она никогда не уходила. Альден смотрел на него. Долго. И в его синих глазах — за слезами, за усталостью, за потрясением — было узнавание. Не нового. Того, что было всегда и что он наконец увидел. — Крылья, — сказал он. — Крылья, — подтвердил Эйвен. И улыбнулся — тихо, тепло, с нежностью, которую не прятал и не стеснялся. — Золотые. Я же говорил — она не может тебя не видеть. — Ты говорил, — согласился Альден. Помолчал. Потом добавил, и его голос был хриплым и тихим: — Спасибо. — За что? — За то, что остался. Сидел рядом. Всю ночь. Ты знал, что это произойдёт? — Нет. Но я знал, что ты не уйдёшь от этого ребёнка. И знал, что не оставлю тебя одного. Тишина. Мягкая, тёплая, золотая — как свет, который ещё не до конца угас. — Тенвальд, — сказал Альден. — Да? — Я больше никогда не скажу, что ты любимчик. — Пауза. — Мы оба любимчики. Просто нас любят по-разному. — По-разному, — согласился Эйвен. — Но одинаково сильно. За окном занимался рассвет — настоящий, не магический, не золотой, а обычный, серо-розовый, с туманом над крышами деревни и первым криком петуха. Девочка спала, прижав куклу к груди. И два мага — чёрный и белый, оба крылатые, — сидели на полу рядом, плечом к плечу, и смотрели, как приходит утро.