Глава 41. До рассвета

Альден проснулся от тишины. Не от шума — от его отсутствия, — тишина горского замка была оглушительной. Только камин потрескивал, тихо, ровно, и где-то далеко, за стенами, ветер гладил горы. Он лежал под золотым одеялом, заботливо укрытый до подбородка — не так, как укрывают себя сами, а так, как укрывает кто-то другой: подоткнув края, расправив складки. Жар отступил, но не ушёл — пульсировал внутри, как угли под пеплом. Он сел. Комната Альдена — его комната, с восточным окном и вышитыми солнцами — была тёмной, тёплой, знакомой. Дверь в комнату Эйвена — открыта, как всегда. За ней — темнота. Пустая. Не спит. Альден встал. Босые ноги на тёплом камне. Вышел на лестницу, вниз. Замок спал. В большом зале — его маги. Шестеро, разложенные на тюфяках, укрытые одеялами — тяжёлыми, пахнущими шерстью и лавандой. Ренард храпел — тихо, мерно, как далёкий гром. Бран лежал, раскинув руки, и занимал полтора тюфяка. Лира — свернувшись, как кошка, одно ухо наружу, даже во сне слушая. У дальней стены, у камина, на полу — Эйвен, прислонившись спиной к тёплому камню стены, вытянув ноги, с большой глиняной чашкой в руках. Из чашки поднимался пар. Запах — горький, травяной, — тётушкин отвар, из тех, что варят для тех, кому нельзя спать, но нужно. Он смотрел перед собой — не на огонь, не на стену, не на спящих. Куда-то дальше. Туда, где за камнем и деревом и горами его серебристая паутина дрожала на контуре, удерживая тридцать существ, в которых жизнь сплелась со смертью. Альден подошёл тихо, бесшумно — не так бесшумно, как Рован или Лира, но достаточно, чтобы не разбудить спящих. Сел рядом — на пол, спиной к стене, плечом к плечу. Как в башне. Как всегда. Камень стены был тёплым. Горячие источники грели его изнутри. Пол — тоже тёплый. Весь замок — как живое существо, дышащее теплом. — Почему ты не спишь? — спросил Альден. Тихо. Чтобы не нарушить сон тех, кто мог спать. — Не могу, — ответил Эйвен. Его голос был ровным. Он не повернул головы, не оторвал взгляда от невидимого. — Контур. Нужно следить до утра. На рассвете их сила ослабеет, они — дети тьмы, солнце для них тяжело, даже в таком состоянии. Тогда можно будет отпустить. — Сколько ты не спал? — Не важно. — Тенвальд. — С позавчера. Не важно. Альден посмотрел на него. На серое лицо, на тёмные круги, на руки — обхватывающие чашку, ледяные, с синеватыми ногтями. На глаза — чёрные, огромные в полутьме, — устремлённые куда-то, где серебристые нити дрожали на ветру. — Ты можешь спокойно отдыхать, — добавил Эйвен. — Замок защищён. Мои контуры держат. До утра ничего не случится. — Я посижу с тобой, — сказал Альден. Эйвен повернул голову — впервые. Посмотрел на него. В его глазах — за усталостью, за напряжением, за тем невидимым трудом, который он нёс всю ночь, — мелькнуло что-то тёплое. Мягкое. Благодарное. — Ладно, — сказал он. Они сидели. Камин потрескивал. Спящие дышали. Мир за стенами — молчал. Альден поднял руку. Взял руку Эйвена — ту, что не держала чашку, — и приложил к своему лбу. Ледяные пальцы на горячей коже. Жар встретил холод, и точка равновесия нашлась мгновенно — как находилась всегда. — Как же хорошо, — выдохнул Альден. Эйвен не убрал руку. Держал — ладонь на лбу, пальцы у виска, — и его холод уходил в чужой жар, а чужой жар грел его, и обоим становилось легче, и мир на несколько мгновений стал простым. Так они сидели. Двое — на полу, у камина, в спящем замке. Чёрный маг и белый. Лёд и огонь. Побратимы. Эйвен пил отвар — медленно, глоток за глотком, не отрывая ладони от лба Альдена. Альден закрыл глаза. Не спал — просто сидел, с ледяной рукой на лбу, и дышал, и слушал, как бьётся в серебристом браслете сердце — то, что стучало рядом, за рёбрами, в двух ладонях от его собственного. Часы шли. Ночь истончалась. За витражными окнами — чернота медленно выцветала в серое, серое — в синее, синее — в то предрассветное свечение, которое ещё не свет, но уже обещание. Эйвен следил за контуром — неотрывно, всей паутиной, каждой нитью. Он чувствовал гоблинов — их тяжёлые тела, их мутную ярость, их удары по серебристой завесе, которые становились всё слабее. Тьма отступала. Солнце, ещё невидимое, уже давило на них — сквозь горы, сквозь камень, — и они чуяли его, и пятились, и рычали. Альден задремал, привалившись к плечу Эйвена, как тогда, у костра. Золотые волосы — на чёрной ткани. Горячий лоб — у его шеи. Эйвен не двигался. Держал. Как держал у костра — всю ночь, не шевелясь, потому что кто-то ему доверился, и это доверие было священнее любого заклинания. Рассвет. Солнце ударило из-за хребта — золотое, яростное, летнее-осеннее, — и витражные окна большого зала вспыхнули, заливая спящих цветным светом. Красный, синий, золотой — пятна на одеялах, на лицах, на стенах. Эйвен почувствовал — мгновенно, всей паутиной, — как контур на гряде дрогнул. Гоблины отступали. Солнце гнало их — обратно, в лес, в темноту, туда, откуда пришли. Они уходили — тяжело, неохотно, рыча, — но уходили. Он подождал. Десять минут. Двадцать. Паутина дрожала — всё тише, тише. Последний гоблин — огромный, с шрамом на груди от удара Ренарда — развернулся, зарычал в сторону контура и ушёл. Эйвен отпустил контур. Серебристая завеса — та, что стояла всю ночь, — осыпалась мерцающей пылью и растаяла в утреннем воздухе. Он осторожно пошевелился. Альден проснулся мгновенно. Поднял голову. Глаза — синие, ясные, уже не мутные от жара. — Доброе утро, — сказал Эйвен. И улыбнулся — легко, светло, так, как улыбался редко, но когда улыбался — от этого становилось теплее. Альден моргнул. Посмотрел на витражное окно — на цветной свет, на горы за стеклом. Потом — на Эйвена. — Ещё рано, — сказал Эйвен. — Можешь перебраться на что-нибудь более мягкое и спать дальше. — А ты что собираешься делать? — спросил Альден подозрительно, потому что знал этот тон — тон человека, который не спал двое суток и планирует не спать третьи. — И почему ты в таком хорошем настроении? — Дел много, — сказал Эйвен. — Так что посплю позже. А настроение... — Он помолчал. Посмотрел на большой зал — на спящих магов, на камин, на витражные окна, на замок, который стоял, грел, держал. — Все дома. Все живы. И ты — здесь, со мной. Я очень рад. Он сказал это просто. Без выделения, без нажима, без пафоса. Как говорят о вещах настолько очевидных, что выделять их — значит умалять. Альден посмотрел на него. Долго. Потом: — У меня тоже много дел, — мрачно. — И я уже выспался. Эйвен поднял бровь. Протянул руку. Коснулся лба Альдена — проверяя. Потом взял его запястье — два пальца на пульсе, привычным жестом, которому научился у Марет. Считал. Пять секунд. Десять. Удовлетворённо кивнул. — Жар спал. Пульс ровный. Каналы — подождут подтверждения Марет, но по ощущениям — восстанавливаются. Ладно. — Он встал. Протянул руку Альдену. — Пойдём мыться. Пока все спят и у нас есть время. Он потащил Альдена наверх — в свою башню, на четвёртый этаж, в комнату, которую Альден видел мельком вчера ночью и не успел рассмотреть. Сейчас — рассмотрел. Комната Эйвена была — Эйвеном. Не роскошная, не аскетичная. Кровать — широкая, из горского дуба, с одеялом в серебряных звёздах. Стол — заваленный бумагами, картами, склянками. Книжные полки — до потолка. Витражное окно — горы в утреннем свете. И — тепло, повсюду тепло, от источников, от камина, от самих стен. Эйвен открыл шкаф. Перебрал одежду — быстро, точно, как перебирает инструменты мастер, знающий каждый на ощупь. — Мы примерно одного роста, — сказал он, оглядывая Альдена оценивающе. — Ты, конечно, шире в плечах, но думаю, подойдёт. Он выбрал два комплекта. Выложил на кровать — рядом, зеркально. Одинаковые. Альден посмотрел. — Тенвальд. — Да? — Это... твоя одежда. Одежда главы рода Тенвальд. — Я знаю, чья это одежда. Она чистая. Твоя — в крови и грязи. Выбор, по-моему, очевиден. Альден хотел возразить. Не возразил — потому что Эйвен был прав, и потому что его собственная одежда действительно была в крови и грязи, и потому что спорить с Эйвеном об очевидном было так же бессмысленно, как спорить с Хельгой о пирогах. Купальни — те самые, знаменитые, с тремя бассейнами и свечами в нишах. Пар, минералы, тепло. Они вымылись — быстро, по-деловому, без роскоши неспешности, — и каждый выбрал бассейн по себе. Эйвен — горячий. Почти кипяток, от которого поднимался густой пар и кожа краснела. Он опустился в воду по шею, и его лицо — серое, измотанное — разгладилось, и закрытые глаза дрогнули, и руки — ледяные, белые — порозовели. Лёд в жилах, вечный спутник чёрного мага, отступал перед горячей водой, как отступает ночь перед рассветом. Альден — холодный. Ледяная горная вода, от которой перехватывало дыхание и сводило мышцы, и в которой он лежал, блаженно раскинув руки, потому что его обожжённые каналы пели от счастья, и жар, тлевший под кожей, наконец гас. Потом — одежда. Нижнее — чёрный шёлк, тонкий, мягкий, прохладный на коже. Альден натянул его и замер — шёлк был роскошью, которой он не знал даже в доме Валерон, где одежда была качественной, но функциональной. Этот шёлк был другим. Он был — удовольствием. Основное — мягкая шерсть, чёрная, плотная, той выделки, которая бывает только в горах, где овец стригут в полнолуние и прядут на ручных веретёнах. Серебряная вышивка по канту — тонкая, ровная, узор из горских звёзд и горных козлов, древний орнамент рода Тенвальд. Одежда сидела хорошо — чуть уже в плечах, но — хорошо. Мантия. Чёрная. Расшитая серебром — не украшениями, а заклинаниями. Защитные руны, вплетённые в ткань, — Альден чувствовал их белой энергией: тонкие, точные, серебристые, пульсирующие тьмой Эйвена. Герб рода Тенвальд — на груди, слева, над сердцем: расколотая звезда. Альден посмотрел на себя в зеркало — старое, в серебряной раме, стоящее у стены купальни. Из зеркала на него смотрел — чужак. Золотые волосы — мокрые после купания, убранные назад, без привычной синей ленты. Синие глаза. Загорелое лицо. И — всё остальное: чёрное. Чёрный шёлк. Чёрная шерсть. Серебряная вышивка. Чёрная мантия с чужим гербом. Альден Валерон в одежде дома Тенвальд. — Да, — сказал он задумчиво, не отрывая взгляда от зеркала. — Мне в таком виде только брату показаться. У него случится удар. Эйвен — уже одетый, в точно такой же чёрной одежде, только сидящей на нём как влитая, как вторая кожа — расхохотался, звонко, искренне, запрокинув голову, так, как смеялся крайне редко, и его смех отразился от каменных стен купальни и зазвенел, как вода в горном ручье. — Ну смейся, смейся, — Альден повернулся от зеркала, но и сам не удержался — улыбка расползалась по лицу, широкая, непослушная. — Я тебе ещё отомщу за это. — Хорошо, — сказал Эйвен, вытирая глаза. — Обязательно. Принято. Отомсти. — Заставлю тебя надеть белое с золотом. С гербом Валерон. И проеду с тобой по столице. — Не переживу. — Вот и я — не переживу. Мы квиты. — Альден одёрнул мантию. Посмотрел на герб — расколотую звезду— и его лицо стало серьёзнее. Он коснулся вышивки кончиками пальцев. — Красиво, — сказал он тихо. — По-настоящему красиво. — Тебе идёт чёрное, — сказал Эйвен. Просто. Как факт. — Не говори этого Кристиану. — Не скажу. Пойдём. Посмотрим, кто проснулся. Нам нужен общий сбор и план действий. Альден шагнул к лестнице. Остановился. — А завтракать? — Будем строить планы за завтраком. — Тенвальд. — Да? — Твоя тётушка Хельга — она ведь... — Она уже на кухне. С четырёх утра. Я слышал, как она гремела котлами, когда ты спал у меня на плече. — Эта женщина — достояние королевства. — Я знаю. Пойдём. Они поднялись из подземелья вместе — двое в одинаковых чёрных мантиях, с серебряной вышивкой и гербом рода Тенвальд, — и утренний свет из витражных окон упал на них, окрасив золотые волосы одного и чёрные другого в один и тот же цвет: сказочный, нездешний, тёплый. Замок просыпался. Голоса, шаги, звон посуды. Запах — хлеба, и каши, и мяса, и чего-то сладкого, от чего сводило желудок. Впереди — завтрак. Сбор. Планы. Война. Но пока — пока они шли рядом, плечом к плечу, в одинаковой одежде, и Альден Валерон в чёрном с серебром выглядел так, словно всегда здесь был, и Эйвен Тенвальд рядом с ним выглядел так, словно наконец перестал быть один. И фонтан во дворе журчал. И горы стояли. И Хельга гремела на кухне. И мир — пока — держался.