Глава 42. Военный совет

Замок просыпался. Маги Альдена поднимались — один за другим, медленно, с тем осторожным удивлением, с которым просыпаются в незнакомом месте после тяжёлого дня. Тюфяки — мягкие, настоящие, не казарменные. Одеяла — тёплые, пахнущие лавандой. Камин — горящий, ровный. И запах — запах свежего хлеба и горячей каши, от которого желудок просыпался раньше, чем голова. Ренард сел первым. Осмотрелся — привычка ветерана. Потолок — каменный, с гобеленами. Окна — витражные, горящие утренним светом. Стол — длинный, дубовый, уже накрытый. И двое у дальнего конца стола — стоящие рядом, в одинаковых чёрных мантиях с серебряной вышивкой. Ренард моргнул. Альден Валерон — его командир, его золотой мальчишка, его надежда и головная боль — стоял в чёрной одежде рода Тенвальд. Чёрный шёлк, чёрная шерсть, серебряная вышивка, чужой герб на груди — расколотая звезда. Золотые волосы, убранные назад без ленты, делали его непривычно строгим, непривычно чужим. Как будто кто-то взял солнце и вставил его в ночное небо. Рядом — Эйвен Тенвальд. В такой же мантии — только на нём она была своя, родная, как кожа. Чёрные волосы, чёрные глаза, бледное лицо. Они стояли — золотой и чёрный, в одинаковом, — и на их запястьях мерцали браслеты: серебристый и золотой. Парные. Лира проснулась второй. Посмотрела на Альдена. Потом на Эйвена. Потом — на браслеты. Её глаза — быстрые, разведческие, замечающие всё — задержались на серебре и золоте. Она ничего не сказала. Но посмотрела на Альдена с выражением, которое говорило: Ах, вот оно что. Теперь многое понятнее. Бран проснулся третьим — сел, стукнулся головой о низкую балку, потёр макушку, увидел командира в чёрном и открыл рот. — Командир, — сказал он. — Вы... — Мою одежду стирают, — ровно ответил Альден. — Это одежда хозяина замка. Других вариантов не было. — Вам... идёт? — неуверенно предложил Бран. — Спасибо, Бран. Молчи. Маги просыпались, собирались к столу — и каждый, один за другим, бросал взгляд на командира в чёрном. Кто-то — быстрый, как Лира. Кто-то — долгий, как Ренард. Кто-то — ошеломлённый, как Бран. Но все — заметили. И все — поняли. Браслеты. Одинаковые мантии. Слова Альдена вчера ночью: «Это мой побратим.» И сейчас — двое, стоящие рядом, в одинаковом, как две стороны одной монеты. Тот самый чёрный маг. Тот, из-за которого командир чуть не поругался с братом. Тот, ради которого они мчались на северную границу. Ренард смотрел на Эйвена — оценивающе, как смотрел когда-то на Альдена в первый день. Чёрный маг. Молодой — моложе командира? Нет, старше, но выглядит... хрупким. Бледный, худой, тонкий. Не воин. Но — вчера ночью этот хрупкий юноша поставил контур, который удержал тридцать гоблинов. Один. Мгновенно. Не хрупкий, — решил Ренард. — Опасный. Альден выждал, пока все соберутся. — Это — Эйвен Тенвальд, — сказал Альден. — Глава рода Тенвальд, хозяин этого замка. Первый ученик нашего выпуска. Мой друг. Лучший, какой у меня есть. Без него мы вчера не вернулись бы. Эйвен чуть наклонил голову — приветствие, не поклон. — Добро пожаловать в мой дом, — сказал он. — Ешьте. Разговоры — после каши. Хельга вошла — с дымящимся котлом, с хлебом, с маслом, с мёдом, с той необъяснимой решимостью, с которой она подходила к каждому приёму пищи, как полководец к сражению. За ней — Мирена, с кувшинами молока и чая. Слуги несли тарелки, ложки, кружки. Маги ели. Жадно, молча, сосредоточенно — так едят люди, которые вчера чуть не умерли и сегодня обнаружили, что живы и что кто-то сварил для них кашу. Горская каша — густая, с маслом, с мёдом, с чем-то травяным, от чего по телу разливалось тепло. Хлеб — свежий, тёплый, тяжёлый. Молоко — козье, густое. Ренард ел молча и смотрел на Хельгу. Потом — на Бригит. Потом — на Марет, которая стояла у стены и смотрела на Эйвена тем взглядом, от которого хотелось выпрямить спину. Семья, — понял Ренард. — Не слуги. Семья. Дядя, тётки, братья. Они — его. Когда тарелки опустели и Хельга унесла котёл, Эйвен заговорил. Он не встал — остался сидеть, потому что вставать и говорить стоя было для тех, кому нужно производить впечатление, а Эйвен производил впечатление тем, что говорил тихо, и каждый замолкал, чтобы услышать. — То, что вы видели вчера, — начал он, — это лунные гоблины. Лунари. Не нежить — живые существа. Древний народ, живущий в горах. Обычно они разумны, мирны и сторонятся людей. То, что вы видели — не обычно. Их разум вырван. Заменён энергией нежити. Кто-то превращает их в армию. Тишина. Маги слушали — одни настороженно, другие недоверчиво, третьи — просто внимательно. — Их много, — продолжил Эйвен. — Гораздо больше, чем те тридцать, которых вы встретили. Орды. Тысячи. Они движутся с севера на юг. И если их не остановить — они дойдут до человеческих земель. — Кто это делает? — спросила Лира. — Не знаю. Пока. Знаю, что он связан с силой, которая древнее нашей магии. — Эйвен не стал произносить имя Лорда Праха. Не здесь. Не сейчас. — И знаю, что нечисть, которой стало больше повсюду, — побочный эффект. Она бежит от орд. Как звери бегут от пожара. — А слухи? — спросил Ренард. Прямо. Тяжело. — Слухи о чёрных магах? Что они разводят нечисть? Эйвен посмотрел на него. Спокойно. — Организованная кампания. Кто-то сеет их намеренно. Возможно — тот же, кто извращает гоблинов. Если люди будут бояться чёрных магов — они не обратятся к ним за помощью, когда орды придут. А чёрные маги — единственные, кто может эффективно бороться с нежитью внутри гоблинов. Тишина — другая. Тяжёлая. Понимающая. Эйвен достал из-под стола свиток — плотный, запечатанный серебряным воском, с его личной печатью. — Вы должны вернуться в столицу, — сказал он и передал свиток Альдену. — Здесь — всё, что мне удалось узнать. Расположение орд, направление движения, оценка численности, природа искажения. Потом ознакомитесь. Это нужно донести до короля. Напугать его. По-настоящему, чтобы он немедленно начал собирать армию. У нас мало времени. Альден взял свиток. Повертел в руках. Посмотрел на Эйвена — тем взглядом, который за пять лет научился читать за его спокойствием всё, что Эйвен не говорил вслух. — Дальше, — сказал Альден. — Сегодня — отдых, — продолжил Эйвен. — Подготовка к дороге. Марет и Бригит осмотрят раненых, дадут зелья на дорогу. Завтра на рассвете выходим. Я провожу вас до Орлиного ущелья — там переночуем в пещерах. Утром выйдете из долины на равнину, на открытом пространстве гоблины преследовать не станут, солнце для них мучительно. Оттуда — до столицы. — А ты? — спросил Альден. — По дороге, — Эйвен протянул второй свиток, — занесёте это в академию. Сольберг и Нокс должны знать. Они примут меры. — Эйвен. А ты. — Я от Орлиного ущелья сверну в лунные горы. Мне нужно найти лунных гоблинов, которые ещё в своём уме. Они должны знать больше — кто это делает, откуда, как. Альден положил оба свитка на стол. Медленно. Аккуратно. — Это, — сказал он, — очень плохой план. — Хорошо, — Эйвен откинулся на стуле. — Мы затем и собрались, чтобы обсудить. Ваши предложения. — Ты поедешь с нами в столицу, — сказал Альден. — Ты сможешь всё объяснить гораздо лучше нас. Ты видел видение Госпожи. Ты знаешь гоблинов. Ты — первый ученик выпуска, крылатый маг. Тебя послушают. — Нет, — сказал Эйвен. И его голос был тем тихим, ровным, непреклонным, который Альден знал и который означал: решение принято. — Мы потеряем время. Дорога в столицу — четыре дня. Обратно — четыре. Аудиенция, объяснения, споры — ещё неделю, если повезёт. Две — если нет. У нас нет двух недель. К тому же... — Он помолчал. — В столице сейчас не жалуют чёрных магов. Я — чёрный маг. Молодой. Неизвестный. С историей о видениях богини и армии гоблинов. Мне не поверят. Хуже — я дам тем, кто распускает слухи, живое подтверждение: «смотрите, чёрный маг пугает нас нежитью». Я сделаю только хуже. — Ты не сделаешь хуже. Ты — первый ученик... — Альден. — Мягко. Терпеливо. — Ты — золотой принц. Сын Элеоноры Валерон. Командир королевского отряда. Белый маг. Тебя — послушают. Мне — не поверят. Это не справедливо, но это правда. И сейчас важнее правда, чем справедливость. Альден стиснул зубы. Посмотрел на свиток. На Эйвена. На свиток. — Тогда я пойду с тобой, — сказал он. — В лунные горы. — Это невозможно, — Эйвен вздохнул. Тот вздох, который означал: я знал, что ты это скажешь, и я знал, что мне придётся объяснять. — Я не могу вести белого мага к лунным гоблинам. Они — дети тьмы. Белая энергия для них — как яркий свет для глаз после темноты. Болезненна. Враждебна. Если я приду к ним с белым магом рядом — они решат, что я привёл врага. Даже те, кто ещё в своём уме. Альден замолчал. Его руки лежали на столе — сжатые в кулаки, костяшки белые. Он знал, что Эйвен прав. Он знал — и это знание было хуже любого удара. — Ты один, — сказал он. Мрачно. Тяжело. — Никуда. Не пойдёшь. Это безумие. Один — к толпе диких гоблинов, по горным лесам, с волками и медведями. С твоим сердцем. — Ты боишься, что меня, крылатого чёрного мага, съедят волки? — и в голосе Эйвена мелькнуло — на секунду — что-то, похожее на улыбку. — Я боюсь, — Альден не улыбнулся, — что ты, крылатый чёрный маг, будешь один, без поддержки, без целителя, без никого, в горах, полных существ, от которых мой отряд еле унёс ноги. И если что-то случится — я буду за сотни миль. Снова. Как всегда. Тишина за столом была абсолютной. Маги не двигались. Домашние — тоже. Ренард смотрел на Альдена — на его кулаки, на его лицо, на серебристый браслет, мерцающий на запястье, — и видел то, что узнал ещё в первый месяц: командир, который не может защитить того, кого любит. Самый страшный кошмар любого командира. — Не ругайтесь. Голос — звонкий, девичий, с тем упрямством, которое не прячется и не извиняется — прорезал тишину, как нож. Мирена. Она сидела рядом с Бригит — рыжая, веснушчатая, босая под столом, — и до этого момента молчала, что было для неё подвигом, равным укрощению дракона. Но сейчас она смотрела на Эйвена — прямо, решительно, с выражением, которое Эйвен знал с детства и которое означало: спорить бесполезно. — Эйвен, — сказала она. — Я пойду с тобой. Тишина. Другая. — Ты что, — сказал Эйвен, и его голос потерял всю ровность, всю невозмутимость, всё то, что делало его Эйвеном, — это слишком опасно. Мирена, нет. — Что, меня ёжики загрызут? — Мирена вздёрнула подбородок. Веснушки на её носу горели, как искры. — Я инициированная лесная ведьма. Мне ничего не угрожает в лесу. Лес — мой дом. Звери — мои друзья. Волки, которыми тебя пугает Альден, придут и лягут у моих ног. Медведи — уйдут с дороги. Я владею защитной магией, целительством — не хуже тётушки Бригит, она сама скажет, — и я могу общаться с каждым зверем и каждой птицей от этих гор до моря. Она встала. Маленькая — ниже всех за столом, рыжая, босая, в простом платье. И — непреклонная. — Я буду тебе полезнее любого мага, — сказала она. — Я найду тропы, которых нет на карте. Я учую опасность раньше, чем ты учуешь её магией. Я вылечу тебя, если понадобится — а понадобится, потому что ты не умеешь не обжигать каналы. И самое главное — я не белый маг. Моя энергия — природная. Лесная. Ведьмовская. Лунным гоблинам она не враждебна. Она — нейтральна. Может быть — даже родственна. — Мирена, — начал Эйвен. — Нет, — она подняла руку. — Не «Мирена». Выслушай. Ты не можешь идти один — Альден прав. Альден не может идти с тобой — ты прав. Белый маг не может, другой чёрный маг — далеко, а Кейран — в академии. Я — единственный вариант. И ты это знаешь. Эйвен смотрел на неё. На девочку, с которой он вырос. На рыжую, босую ведьмочку, которая в восемь лет вытащила его из горячки, сидя рядом и напевая колыбельные. На дочь Бригит, унаследовавшую материнский дар и отцовское — невесть чьё — упрямство. Он посмотрел на Бригит. Бригит молчала. Её мягкое лицо было бледным, но спокойным — спокойствием матери, которая знает, что её дочь выросла, и что удержать её невозможно, и что отпустить — больно, но правильно. — Бригит, — сказал Эйвен. — Скажи ей. — Она права, — тихо ответила Бригит. — Она справится. Я её учила. Эйвен посмотрел на Марет. — Девочка знает лес лучше любого следопыта, — сказала Марет. Сухо. Как факт. — И целительство у неё — моё. Этого достаточно. Эйвен посмотрел на Бранда. Бранд молчал. Его каменное лицо было неподвижным. Потом он кивнул — один раз, тяжело. Эйвен посмотрел на Альдена. Альден смотрел на Мирену — долго, оценивающе, тем взглядом, которым смотрел на своих магов перед боем. Потом перевёл взгляд на Эйвена. — Она права, — сказал он. Мрачно. Неохотно. Но — честно. — Это лучше, чем один. — Это всё ещё плохой план, — сказал Эйвен. — Других нет, — ответила Мирена. И села. И взяла кусок хлеба. И откусила. Как будто вопрос был решён, и всё, что оставалось — позавтракать. Эйвен закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на стол — на лица, на свитки, на кружки с чаем, на мантию с чужим гербом на плечах Альдена. — Если мы всё решили, — сказал он, — начнём подготовку. И замок Тенвальд — тёплый, старый, стоящий в горах, как стоял сотни лет, — ожил. Не праздничным весельем, не мирным хозяйственным шумом, а чем-то другим — тем особым движением, которое бывает в доме, когда его обитатели знают, что впереди — дорога, опасность, неизвестность и что нужно собраться, проверить, приготовить и обнять тех, кого любишь, прежде чем уйти. Война начиналась. Тихо. С завтрака. С каши с мёдом и горского хлеба. Как начинаются все войны — не с громких слов, а с решения встать и сделать то, что нужно.