Глава 43. Сборы

Первым делом — контур. Эйвен вышел во двор, пока остальные ещё заканчивали завтрак. Утреннее солнце било в витражные окна замка, и двор был залит цветным светом — красным, синим, золотым, — но Эйвен не замечал. Он стоял у фонтана, закрыв глаза, и его тьма — серебристая, лунная — уходила в землю, в камень, в скальную породу, глубже, глубже, туда, где горячие источники текли по трещинам, где порода была древней и плотней, где спала сила. Каждый чёрный маг знал — в теории, из учебников, из лекций Нокс, — что под землёй существуют родники чёрной энергии. Места, где тьма поднимается из глубин мира, как вода поднимается из подземных рек. Большинство магов никогда их не видели. Большинство — не смогли бы их открыть. Для этого нужно было чувствовать тьму не как инструмент, а как стихию, как язык, как дыхание земли. Эйвен чувствовал. Его серебристые нити уходили вниз — на десять саженей, на двадцать, на пятьдесят, — и нащупывали, и слушали, и искали. Камень. Глина. Скала. Вода. Глубже. Ещё. И — вот. Пульсация. Тихая, ровная, древняя. Родник чёрной энергии, дремлющий в основании горы, на которой стоял замок. Тенвальды знали о нём — все, из поколения в поколение, все чувствовали его тихое присутствие в снах и в стенах. Но ни один за последние три поколения не открывал его. Не было нужды. Контуры, которые ставил отец Эйвена, питались от мага — от его собственной силы, от его каналов. Когда маг умер — контуры умерли тоже. Так больше не будет. Я сделаю по-другому. Эйвен потянул — осторожно, нежно, как тянут за нить, не зная, выдержит ли ткань. Как просят — не приказывают. Родник дрогнул. Вздохнул. И — открылся. Чёрная энергия — не его, не человеческая, а земная, первозданная, пахнущая камнем и корнями и тысячелетиями — хлынула вверх по каналу, который он прокладывал для неё, по серебристым нитям, по паутине контура, и влилась в него, как вода вливается в высохшее русло. Контур вздрогнул. Засиял ярче — не лунным серебром Эйвена, а чем-то более глубоким, тёмным, земным. И ожил по-другому. Не от Эйвена. Не от его сердца, не от его каналов, не от его жизни. От земли. Автономно. Сам. Эйвен открыл глаза. Покачнулся — привычно, от головокружения, которое всегда следовало за слишком глубоким контактом с чужой энергией. Упёрся рукой в край фонтана. Горячий камень под ладонью. Дух источника толкнулся ему навстречу — приветливо, как толкается кот мордой в руку. Держит. Будет держать без меня. Не вечно — ничто не вечно. Но достаточно долго. Он привёл тётушек к пограничному камню — Марет и Бригит, двух ведьм, чья природная энергия была слабее чёрной и белой, но тоньше, чувствительнее, ближе к земле. — Вот, — сказал он, положив руку на камень. Серебристые руны вспыхнули под его ладонью. — Контур подключён к роднику. Он будет работать без меня. Но ему нужен присмотр — как огню в камине нужен присмотр, даже если дрова подкладывать не надо. Он показал — терпеливо, подробно, как показывает мастер ученикам. Как слушать контур: приложить ладонь к камню, закрыть глаза, почувствовать пульсацию. Ровная — всё в порядке. Рваная — что-то давит на границу. Затихающая — родник слабеет, нужно подождать, он восстановится. Как регулировать: не силой, нет, ведьмовская энергия слишком слаба для этого. Намерением. Контур был его — его работа, его узор, его серебро, — и он был настроен слушать. Если ведьма скажет ему «усилить» — он усилит. Если «ослабить» — ослабит. Как послушный пёс, оставленный сторожить дом. — А если что-то прорвётся? — спросила Марет. Прямо. Без обиняков. — Не прорвётся. Контур выдержит всё, что может прийти из леса. Мелкую нежить — уничтожит сам. Крупную — задержит и оповестит вас. Если придут гоблины — контур их не убьёт, но остановит. Надолго. Достаточно, чтобы укрыться в замке. — А если придёт много? — Тогда, — сказал Эйвен, — закройте ворота, активируйте защиту замка и ждите. Я почувствую. Я вернусь. Марет посмотрела на него. Серые глаза — пронзительные, сухие, без сантиментов. — Ты уверен, что вернёшься? — Уверен. Она кивнула. Потому что Эйвен не говорил «уверен», если не был уверен. И потому что спорить с ним об этом было так же бессмысленно, как спорить с горой о том, что ей лучше быть равниной. Потом — Бранд. Они стояли в кабинете — за столом, заваленным картами, свитками, списками, — и Эйвен говорил, быстро, точно, переходя от одного к другому без пауз: запасы зерна на зиму, дрова, ремонт крыши амбара, Торвин проследит, налоги собраны, отложены, мост — укреплён заклинанием, выдержит до весны, если не случится крупного паводка, кузнец — договориться о подковах на зиму, мельница — проверить жернова... — Эйвен, — сказал Бранд. Эйвен остановился. Посмотрел на дядю. Бранд стоял — большой, тяжёлый, основательный, как сами горы, — и его лицо, каменное, неподвижное, на котором эмоции появлялись так же часто, как цветы на скалах, — было другим. Не мягким — нет, Бранд не умел мягкого. Но — открытым. — Я ухожу, — сказал Эйвен. Тихо. — Но я не оставлю вас без защиты. Контур будет держать. Тётушки справятся. Торвин — с хозяйством. Ты — со всем остальным. Как всегда. — Я знаю, — сказал Бранд. — Если что-то случится... — Я знаю. — Дядя... Бранд шагнул вперёд. Обнял его. Бранд не обнимал. Никогда — или почти никогда. За всё детство Эйвена — может быть, пять раз. Бранд выражал любовь иначе: делом, молчанием, присутствием. Но сейчас — обнял. Тяжело, крепко, так, как обнимают тех, кого отпускают и не знают, увидят ли снова. — Будь осторожен, глава, — сказал он. Голос — хриплый, низкий. — И поскорее возвращайся. Эйвен стоял в кольце дядиных рук — и был маленьким, на мгновение, на одну секунду, был снова восьмилетним мальчиком, которого этот человек поднял из пепла и вырастил. Потом — выпрямился. Отступил. — Вернусь, — сказал он. *** Потом — подготовка. Эйвен носился по замку — другого слова не было, именно носился, с той целеустремлённой энергией, которая появляется у людей, знающих, что времени мало, а дел — гора. Лейфу — указания по конюшне, лошадей не выпускать на дальние пастбища, держать ближе к замку. Торвину — проверить запасы в подвалах, пересчитать, составить список. Слугам — заготовить дрова впрок, больше обычного, зима будет ранней. Марет — список зелий для дороги, для него и для Мирены, отдельно список того, что оставить замку: укрепляющие, обезболивающие, жаропонижающие. На случай. Бригит — оранжерея, серебряный мох, сколько можно собрать для зелья Финна, чтобы хватило на месяц, на два. Магам Альдена — Ренарду, Лире, Брану — зелья на дорогу, мази для ран, сухие пайки. Хельга собирала дорожные сумки — и в каждую клала, помимо необходимого, по свёртку с пирогами и по горшочку мёда, потому что Хельга не отпускала никого из своего дома без еды, даже если этот кто-то — боевой маг с двадцатью годами службы. Ренард принял свёрток. Посмотрел на Хельгу. Потом — на горшочек мёда. Потом — на Хельгу. — Горский мёд, — сказала она. — Для вас и для вашего плеча. Мёд на рану — лучше любого зелья. Ренард открыл рот. Закрыл. Спрятал горшочек в сумку. — Благодарю, — сказал он. И поклонился. Ветеран — женщине с тёплым голосом и руками, пахнущими сдобой. *** Мирена нашла Эйвена на лестнице — между вторым и третьим этажом, на ходу, с тремя свитками в одной руке и флаконом зелья Марет в другой. — Стой, — сказала она. Встала перед ним — руки в боки, рыжие волосы дыбом, веснушки горят, подбородок задран. Маленькая, рыжая, неумолимая. — Мирена, мне нужно... — Ты сегодня ничего не ел. — Я ел. — Нет. Я видела. За завтраком ты говорил — четыре часа подряд. Объяснял, показывал, раздавал указания. Ни одного куска хлеба. Ни одной ложки каши. Я считала, Эйвен. Я сидела напротив и считала. — У меня не было... — Времени? У тебя не было времени за четыре часа поднести ложку ко рту? Вот эту ложку — вот к этому рту — вот это движение? — Она показала — преувеличенно, издевательски точно. — Сколько ты не спал? Двое суток? — Мирена... — Трое. — Она не спрашивала. Она знала. — Трое суток без сна. На одном отваре Марет и упрямстве. Ты открыл родник, восстановил контур, дал указания всему замку, провёл ночь на стене, утром учил тётушек — и при этом не ел, не спал, и Марет уже точит на тебя нож, потому что ты пропустил утренний осмотр. Она протянула руку. Забрала свитки. Забрала флакон. Сложила в карман фартука — аккуратно, без церемоний. — Пойдём, — сказала она. — Иначе я тебя накормлю насильно. И ты знаешь, что я это сделаю. Эйвен знал. Мирена в восемь лет однажды усадила его за стол и не выпускала, пока он не съел всё, что приготовила Хельга. Он был глава рода и маг, а она — маленькая рыжая ведьмочка с железной волей и полным отсутствием пиетета перед титулами. Он проиграл тогда. Он проиграл бы и сейчас. Он пошёл за ней. Кухня. Тёплая, пахнущая хлебом и травами. Хельга поставила перед ним тарелку — суп, густой, мясной, с корнеплодами и горскими травами. Хлеб. Масло. Кружка чая. Эйвен сел. Взял ложку. Зачерпнул суп. Проглотил — горячий, сытный. Вторая ложка. Третья. На четвёртой — глаза начали закрываться. Он не заметил, как это произошло. Только что — ложка, суп, тепло, — и вдруг веки стали свинцовыми, и рука с ложкой остановилась на полпути, и мир поплыл, размазался, потерял резкость. Трое суток без сна. Открытие родника. Контур всю ночь. Сотни нитей, которые он держал. Тело сказало: хватит. Ложка звякнула о тарелку. Голова Эйвена опустилась — медленно, неудержимо, — и легла на руки, скрещённые на столе, рядом с тарелкой супа, рядом с кружкой чая. Он уснул. Мгновенно. Глубоко. Как засыпают только те, кто не спал так долго, что тело перестаёт спрашивать разрешения. Мирена стояла рядом. Смотрела. Её лицо — обычно озорное, непоседливое — было тихим, мягким, взрослым. Она вышла из кухни. Нашла Альдена — тот разговаривал с Ренардом во дворе, обсуждая маршрут. — Альден, — сказала она. — Помоги. Они несли его вдвоём — Альден и Мирена. Не потому что Альден не смог бы один — смог бы, Эйвен был лёгким, слишком лёгким для своего роста, слишком лёгким для восемнадцатилетнего юноши, и каждый раз, поднимая его, Альден думал об этом и каждый раз стискивал зубы, — а потому что Мирена не позволила бы нести одному. Она поддерживала голову — осторожно, бережно, подложив ладонь под затылок, как поддерживают тех, кого любят с детства, с того первого дня, когда восьмилетний мальчик очнулся после инициации и маленькая рыжая девочка принесла ему кружку молока. Лестница. Башня. Четвёртый этаж. Комната — с витражным окном, через которое утренний свет падал цветными пятнами, красными и синими и золотыми. Одеяло со звёздами. Чашка с неровной ручкой на тумбочке. Деревянный конь от Бранда. Альден уложил его. Стянул сапоги — как Эйвен стягивал его вчера ночью. Укрыл одеялом — как Эйвен укрывал его. Зеркально. Долг, возвращённый с нежностью. Мирена села на край кровати. Протянула руку. Погладила Эйвена по волосам — чёрным, растрёпанным, разметавшимся по подушке. Осторожно. Медленно. Как гладила тётушка Бригит. Как гладила — во снах — Чёрная Госпожа. — Спи, — прошептала она. — Спи. Я соберу всё. Я позабочусь обо всём. Ты — только спи. Эйвен не слышал. Спал — глубоко, без снов, без контура, без серебристых нитей, без ответственности, без всего. Просто — мальчик, уснувший в своей кровати, в своём замке, в своих горах, под одеялом со звёздами. Альден стоял в дверях. Смотрел — на спящего побратима, на рыжую девушку, гладящую его по волосам, на одеяло, на чашку с кривой ручкой. На комнату, которая была — домом. Настоящим, единственным, тем домом, которого не было в особняке Валерон с его начищенными гербами и бесшумными слугами. Потом — тихо вышел. Прикрыл дверь — не до конца. Оставил щель, чтобы тепло текло, и свет, и присутствие. *** Мирена собирала вещи. Она знала горы. Знала — что взять, что оставить, что весит слишком много и что весит слишком мало. Два дорожных мешка — лёгких, кожаных, непромокаемых. Зелья — от Марет, от Бригит, три вида, в непробиваемых склянках, обёрнутых тканью. Травы — сушёные, в полотняных мешочках, для отваров, для компрессов, для того, чтобы отпугивать зверей и привлекать нужных. Верёвка. Огниво. Нож — охотничий, острый, подарок Лейфа. Тёплые плащи — два, с капюшонами, подбитые мехом. Еда — сухари, вяленое мясо, орехи, мёд. И — отдельно, аккуратно, завёрнутый в мягкую ткань — флакон с зельем Финна. Три капли каждое утро. Без пропусков. Она проверила всё. Дважды. Потом — третий раз. Потом села на каменный пол рядом с мешками — и замерла. На минуту. На две. Прижала руки к коленям. Её глаза — зелёные, яркие, бесстрашные — были широко раскрыты, и в них, если смотреть внимательно, если знать, куда смотреть, можно было увидеть то, что она прятала от всех: страх. Не за себя. За него. За бледного, невозможного, упрямого мальчика с повреждённым сердцем, который уснул за столом над тарелкой супа и которого она завтра поведёт в горы, где ждут существа выше человека на две головы. Потом — вдох. Выдох. Подбородок — вверх. Встала. Подняла мешки. Понесла вниз. Я — ведьма. Ведьмы не боятся. Ведьмы — делают. *** Маги собирались. Сумки — уложены, зелья — розданы, мази — распределены, лошади — осёдланы. Ренард проверял каждого — молча, тяжёлым взглядом, как проверяет старший перед маршем. Лира изучала карту, которую Эйвен оставил на столе, — маршрут до Орлиного ущелья, выход на равнину, дорога в столицу. Бран точил меч — методично, ритмично, успокаивающим звуком, от которого все вокруг непроизвольно расслаблялись. К вечеру замок затих. Маги разбрелись по тюфякам в большом зале — рано, но утро начнётся до рассвета, и каждый час сна был на вес золота. Хельга обошла всех — каждому кружку с тёплым молоком и мёдом, каждому — тихое «спокойной ночи», — и маги принимали это как должное, потому что в замке Тенвальд это и было должным: забота, тепло, присутствие. Эйвен спал — уже шестой час, глубоко, без движения, без снов, только грудь поднималась и опускалась, ровно, медленно, и золотой браслет на запястье тихо мерцал в полутьме. Контур держал — сам, от родника, ровно, стабильно, без единого сбоя. Серебристая паутина мерцала на границах владений — тихо, уверенно, как мерцает маяк в ночи. Ничто не тревожило её. Гоблины ушли — на север, в глубину, туда, откуда пришли. Пока. Альден поднялся по лестнице — тихо, босиком, по тёплым камням — и вошёл в свою комнату. В комнату с восточным окном, за которым сейчас темнело, и горы были чёрными силуэтами на фоне звёздного неба. Золотое одеяло лежало на кровати — вышитые солнца едва угадывались в свете единственной свечи. Камин горел — бездымный, ровный, тёплый. Книга стихов о море стояла на полке, между трактатами по тактике. Дверь была приоткрыта. Через щель доносилось дыхание — тихое, ровное, глубокое. Эйвен спал. За стеной. На расстоянии вытянутой руки. Альден сел на кровать. Стянул сапоги. Потянулся — устало, тяжело. Тело болело — не от ран, раны зажили, Бригитины мази творили чудеса, — от напряжения. От двух дней, в которые уместились бой, контур, ночь на стене, военный совет, планы, карты, маршруты, списки, решения, от которых зависели жизни. От понимания — ясного, холодного, отчётливого, как горный воздух, — что завтра они разделятся. Он — на юг, в столицу, с донесением для короля. Эйвен — на север, в горы, к существам, которых он видел только в бою. Разлука. Опять. Он лёг. Одеяло накрыло его — золотое, тёплое, с вышитыми солнцами, пахнущее шерстью и чем-то неуловимо хельгиным, от чего перехватывало горло. Положил руку на серебристый браслет. Пульс — спокойный, ровный. За стеной, через открытую дверь, через расстояние вытянутой руки. Спит, — подумал Альден. Наконец — спит. Хорошо. Завтра он проснётся, и мы будем прощаться. Опять. Как всегда. Как на пороге академии, как у ворот после праздника, как каждый проклятый раз, когда нужно уходить от этого замка, от этих гор, от этого человека, от этой двери без замка. Но я вернусь. Всегда возвращаюсь. Он закрыл глаза. За стеной — через открытую дверь — дышал Эйвен. Ровно. Глубоко. Спокойно. И браслет пульсировал — серебристый, звёздный, тёплый, — в такт чужому сердцу. За стенами замка стояли горы, и контур мерцал, и мир — ещё — держался. Завтра — дорога. Послезавтра — разлука. Эйвен и Мирена уйдут в горы, туда, куда Альден не может идти, потому что белая энергия для лунных гоблинов — чужая, враждебная, болезненная. Альден поведёт отряд на юг, к столице, с донесением, от которого зависит, соберёт ли король армию. Два пути. Две дороги. Два сердца — в разные стороны. Но — связанные. Серебром и золотом. Через любые горы. Через любые расстояния. И этого было достаточно, чтобы уснуть.