Глава 44. Ущелье

Они вышли на рассвете. Двор замка в предрассветных сумерках — серый, тихий, с паром от фонтана и дыханием лошадей. Пятнадцать человек: шестеро магов Альдена, Альден, Эйвен и Мирена верхом, Бранд, Хельга, тётушки и братья — провожающие, стоящие у ворот. Эйвен был в чёрной дорожной одежде, с мечом на поясе, с дорожным мешком за спиной. Мирена — рядом, на маленькой рыжей кобылке, рыжая на рыжей, с мешком трав, зелий и ведьмовских припасов. Её волосы были заплетены в тугую косу, веснушки горели на побледневшем лице, но глаза — зелёные, яркие — были спокойными. — Мы должны дойти до Орлиного ущелья до заката, — сказал Эйвен. Его голос был тихим, но в утренней тишине каждое слово звучало отчётливо, как удар молотка по наковальне. — Во что бы то ни стало. После заката их сила возрастает. Ночью — удваивается. Если нас застанет темнота в лесу — будет очень тяжело. — Гоблины? — спросил Ренард. — Скорее всего. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать на тропах. Бой — вероятен. — Мы справимся, — сказал Альден. Он сидел на белом жеребце — в чёрной мантии Тенвальдов, золотые волосы убраны назад, синяя лента на месте — Хельга нашла её, выстирала, выгладила и молча положила на подушку. Медальон — солнце с мечом — горел на груди. — Наша пара непобедима. Он сказал это просто, без бравады, как говорят о вещах, проверенных временем. И Ренард, стоявший рядом, посмотрел на них обоих — на чёрного и золотого, на лёд и огонь, на двоих, которые смотрели друг на друга так, как смотрят половины одного целого, — и кивнул. Потому что поверил. Лес принял их враждебно. Не сразу — первые два часа тропа шла по склону, по открытому пространству, и солнце било в спины, и мир казался безопасным. Но потом деревья сомкнулись — старые, корявые, с чёрными стволами и кронами, через которые свет пробивался нехотя, пятнами, как сквозь рваную ткань. Тропа сузилась. Лошади захрапели, запрядали ушами.Чёрная лошадка Эйвена — горская, привыкшая, — шла ровно, но её бока подрагивали. Тишина. Неправильная. Мёртвая. — Они здесь, — сказала Мирена. Тихо, одними губами. Её глаза были закрыты, и её ведьмовская энергия — тонкая, зелёная, пахнущая лесом, — расстилалась вокруг, как невидимый туман, трогая каждое дерево, каждый камень, каждую тень. — Много. С обеих сторон. Ждут. Эйвен кивнул. Он чувствовал то же самое — своей тьмой, своей паутиной, только его чувство было другим: не зелёным и живым, а серебристым и острым. Тьма внутри гоблинов — чужая, гнилая, извращённая — фонила, как фонит болезнь, как фонит отрава в чистой воде. — Боевой порядок, — тихо скомандовал Альден. — Ренард — авангард. Бран — центр. Лира — фланги. Тройки — стандарт. Мирена — в центре, под щитом. Щиты — наготове. — Эйвен и я — впереди, — добавил он. — Как в академии. Как в склепе. Эйвен посмотрел на него. Чёрные глаза встретили синие. Между ними — пять лет. Тысяча поединков. Кровь на ладонях. Браслеты на запястьях. — Как в склепе, — подтвердил Эйвен. Засада обрушилась на третьем часу. Не так, как в прошлый раз — не из оврага, не из темноты. Сверху. Гоблины прыгали с деревьев — серые тела падали из крон, как каменные глыбы, тяжёлые, страшные, с рёвом, от которого лошади взвились на дыбы. И одновременно — с боков, из-за стволов, из-под корней, из каждой тени, которая вдруг оказалась не тенью. Их было — больше, чем в прошлый раз. Гораздо больше. Пятьдесят. Семьдесят. Сто. Лес кишел ими — серые тела, мутные глаза, когти, зубы, рёв, и тяжёлая, давящая, удушающая энергия нежити, которая шла от них волнами. Альден ударил первым — щит, ослепительный, белый, встал стеной между отрядом и ближайшей группой гоблинов. Щит выдержал удар от которого земля вздрогнула и гоблины отшатнулись, рыча. Эйвен ударил вторым — не щитом. Мечом. Сияющий меч тьмы — огромный, серебристый, длиной в два человеческих роста — возник в его руках, как возникает молния из тучи: мгновенно, ослепительно, неизбежно. Не клинок из стали — клинок из чистой лунной тьмы, звёздной, пронзительной, горящей серебряным пламенем. Он рубил — широкими, свистящими дугами, и каждый удар разбрасывал гоблинов, как ветер разбрасывает палые листья. Серебряное лезвие врезалось в серую кожу — и там, где оно касалось, нежить внутри гоблинов вспыхивала и гасла, и существа падали, корчились, выли. Тьма против тьмы. Его тьма — чистая, звёздная, лунная — против той, извращённой, гнилой, — и его побеждала, потому что его была настоящей, а та — украденной, искажённой, больной. Но их было много. Так много. Ренард рубил — тяжело, молча, его белый меч оставлял дымящиеся борозды. Бран держал щит — над центром колонны, над Миреной, над ранеными. Лира билась на фланге — невидимая, смертоносная, появлялась из ниоткуда и исчезала, оставляя за собой падающие тела. Тройки работали — слаженно, как учил Альден, прикрывая друг друга, ни секунды задержки, ни одного сбоя. Но гоблины не кончались. За каждым упавшим — два новых. За каждой отбитой волной — следующая. Лес выплёвывал их бесконечно, как выплёвывает море волны на берег. Они двигались — медленно, шаг за шагом, пробивая себе дорогу сквозь серые тела и мутные глаза. Эйвен — впереди, его сияющий меч расчищал путь. Альден — рядом, его щит прикрывал фланг. Вместе — как в академии, как на арене, как в склепе: два мага, работающие как один, чёрный и белый, лёд и огонь, серебро и золото. Но время шло. Солнце ползло по небу — медленно, описывая дугу, которая казалась бесконечной. И тени от деревьев становились длиннее. — Мы не успеваем! — крикнул Эйвен, разрубив очередного гоблина и оглянувшись на солнце — низкое, красное, уже касающееся верхушек деревьев. — До заката — час! Нужно ускориться! Потом их сила возрастёт, и это станет опасно! — Слышали? — рявкнул Альден отряду. — Ходу! Полный ход! Они перешли на галоп — насколько позволяла тропа, узкая, извилистая, заваленная корнями. Лошади скакали — испуганные, мокрые от пота, с бешено вращающимися глазами. Всадники пригибались к гривам, уклоняясь от ветвей. А гоблины — бежали следом. Не отставая. Не уставая. Серая лавина, от которой нельзя оторваться. — Коридор! — крикнул Эйвен Альдену, и тот понял мгновенно, без объяснений, потому что их язык был выкован пятью годами и не нуждался в словах. Они встали — двое, бок о бок, развернув лошадей на тропе, лицом к преследователям, спиной к отряду. И создали коридор. Щит Альдена — белый, ослепительный — встал справа. Стена чистого света, от земли до крон, непроницаемая, горящая так, что гоблины, коснувшись её, отлетали с воплем, и их серая кожа дымилась. Щит Эйвена — серебристый, лунный — встал слева. Стена тьмы, мерцающая звёздами, холодная, непробиваемая. Между ними — проход. Узкий. Достаточный для одной лошади. — Вперёд! — крикнул Альден. — Все! Скачите! Не останавливайтесь! Они скакали — один за другим, по коридору между светом и тьмой, мимо двоих, которые стояли и держали. Ренард — первым, его конь проскочил, и ветеран на мгновение повернул голову, увидел — двоих, стоящих спиной к спине, золотого и чёрного, двух магов, державших коридор для остальных. Бран. Лира. Тройки — одна, вторая, третья. Мирена — на рыжей кобылке, пригнувшись к гриве, волосы по ветру. Последний маг проскочил. Коридор был пуст. Альден и Эйвен — одновременно, без команды, без знака — развернулись и бросили лошадей вперёд, захлопывая коридор за собой. Стены сомкнулись — свет и тьма слились, вспыхнули, — и позади раздался рёв десятков гоблинов, не успевших прорваться. Но прорыв не остановил их. Они обтекали стены — как вода обтекает камень, — и бежали дальше, по лесу, по тропам, по корням. Бежали — не уставая, не останавливаясь. Солнце касалось горизонта. Тени стали чернильными. И Альден чувствовал — кожей, позвоночником, белой энергией — как сила гоблинов начинала расти. Как их рёв становился глубже. Как их движения — быстрее. Сумерки были их стихией, и сумерки наступали. Ущелье. Где ущелье. Мы должны... — Там! — крик Мирены, впереди, её рука указывала — скалы, вырастающие из леса, чёрные, отвесные, с узкой расщелиной между ними. Орлиное ущелье. Пещеры — в основании скал, тёмные провалы, достаточно широкие для лошадей. Отряд влетел в них — один за другим, в темноту, в каменный холод, — и Эйвен развернулся у входа. Альден чувствовал — через браслет, через связь, через всё, что их соединяло, — как Эйвен собирает силу. Всю. До последней капли. До дна. Волна. Серебристая тьма хлынула из Эйвена волной. Цунами лунного серебра, которое обрушилось на лес перед пещерой, как обрушивается горный поток после прорыва плотины. Гоблины — десятки, может сотни, набегавшие из темнеющего леса — были подхвачены, сбиты, отброшены. Серебристая стена катилась вперёд — через деревья, через камни, через всё, — и швыряла серые тела прочь, далеко, на десятки саженей, как ветер швыряет сухие листья. Лес перед пещерой опустел. Эйвен поднял руки — ладони к камню, пальцы на скале, — и запечатал вход. Серебристая руна вспыхнула на камне и погасла, впитавшись. Печать. Непробиваемая, сила, вбитая в камень. И Эйвен пошатнулся. Альден увидел — раньше, чем понял. Увидел, как Эйвен — стоящий, прямой, с поднятыми руками — вдруг стал не прямым. Как его спина изогнулась. Как руки — упали. Как колени подогнулись, медленно, неотвратимо, как подгибаются колени у того, из кого вынули стержень. Он бросился вперёд. Мирена — одновременно, с другой стороны. Они подхватили его — Альден слева, Мирена справа, — и опустили на камень, его голова откинулась, лицо было белым. Не бледным. Не серым. Белым. Цвета снега. Цвета мрамора. Цвета вещей, из которых ушла жизнь. — Эйвен, — сказала Мирена. Быстро. Чётко. Без паники — пока без паники, потому что она была целительницей и целительницы не паникуют, они действуют. — Эйвен, ты слышишь меня? Его глаза были открыты. Чёрные. Огромные. Пустые. Мирена схватила флакон — зелье, укрепляющее, из мешка, который был привязан к поясу именно для этого, — и прижала к его губам. — Пей, — сказала она. — Эйвен, пей. Зелье коснулось его губ — и потекло мимо. Он не глотал. Не мог. Его горло не работало. Его тело — не работало. Оно — останавливалось. Альден стоял на коленях рядом. Держал Эйвена за плечи. Чувствовал — через руки, через браслет, через всё — как из этого тела уходит жизнь. Не быстро. Медленно. Как гаснет свеча, когда кончается воск. Каждый удар сердца — слабее. Каждый вдох — мельче. А потом — браслет замолчал. Золотой металл на запястье Альдена, который грел, который пульсировал, который стучал далёким неровным сердцебиением каждую секунду каждого дня с момента побратимства, — стал холодным. Мёртвым. Пустым. Тишина. Не отсутствие звука — отсутствие всего. Как если бы мир вдруг потерял одно измерение. Как если бы из воздуха убрали кислород. Как если бы солнце погасло — не снаружи, а внутри, в том месте, где Альден чувствовал Эйвена, всегда, каждый миг, с тех пор как кровь смешалась с кровью. Пустота. Альден застыл. Его руки, сжимавшие плечи Эйвена, окаменели. Его лицо побелело, побелело так, как не белело ни разу в жизни. Его глаза, синие, широко распахнутые, смотрели на лицо Эйвена, на белое, неподвижное лицо, на мёртвые глаза, на губы, с которых не срывалось дыхание. Нет. Это было не слово. Не мысль. Это было — всё, что он был. Всё, что осталось. Нет. Нет. Нет. — Помоги! — голос Мирены разбил тишину, как камень разбивает лёд. — Альден! Помоги! Не стой! Помоги запустить сердце! Он не слышал. Не мог. Мир был пустым и безмолвным, и браслет был мёртвым, и... — Вы связаны браслетами! — кричала Мирена, и её руки были на груди Эйвена, и она давила, считала, давила, как учила Бригит, как учила жизнь. — Твоя сила ему не повредит! Через браслет, Альден! Запусти сердце! Сожми его! Заставь биться! Он услышал. Не слова — смысл. Смысл проник сквозь ужас, сквозь пустоту, сквозь оглушительную тишину мёртвого браслета, — и Альден опустил руки на грудь Эйвена. Левую — на сердце. Правую — поверх, ладонь на ладонь. Белая энергия потекла, золотая, мягкая, живая. Она текла через браслет — через серебро на его запястье, через связь крови, через обещание «навсегда» — и входила в тело Эйвена, и находила сердце. Оно было неподвижно. Повреждённое, измученное, десять лет несущее ношу, которая была ему не по силам, — оно остановилось. Не от слабости. От исчерпанности. Как останавливается часовой механизм, который заводили и заводили и заводили, не давая отдохнуть. Альден сжал его. Золотой энергией — бережно, точно, так, как никогда не делал, так, как не учили ни в одном учебнике. Сжал — и отпустил. Сжал — и отпустил. Имитируя ритм. Тот ритм, который знал наизусть, который слышал каждый день через браслет. Бейся. Пожалуйста. Бейся. Мирена склонилась над Эйвеном — её губы на его губах, её дыхание — в его лёгкие. Не поцелуй — жизнь, вдуваемая силой. И с дыханием — её энергия: зелёная, лесная, пахнущая травами и землёй, энергия жизни, которой владели ведьмы, которая была слабее белой и чёрной, но которая была ближе к земле, к корням, к тому, из чего растёт всё живое. Вдох. Толчок. Вдох. Толчок. Мирена дышала за него. Альден сжимал его сердце. Вместе — как не делали никогда, как не тренировались, как не могли бы, если бы не любовь, которая заменяет знание, когда знания нет. Маги Альдена стояли вокруг — потрясённые, бесполезные, потому что помочь не могли: белая энергия без связи браслета обожгла бы Эйвена ещё сильнее, а ведьмовской — ни у кого не было. Ренард стоял ближе всех — его рука лежала на мече, как лежит всегда, когда он не знает, что делать с руками. Его лицо было серым. Бран плакал. Молча. Огромный рыжий маг стоял и плакал, и не стеснялся, и никто не смотрел на него, потому что все смотрели на троих на полу пещеры. Лира считала. Молча, про себя, губами — секунды, минуты, удары. Минута. Две. Три. Пять. Альден не останавливался. Его руки на груди Эйвена светились и золотая энергия текла, текла, текла в мёртвое сердце, сжимая и отпуская, сжимая и отпуская. Семь минут. Восемь. Его собственное сердце — колотилось, рвалось, кричало. Его каналы — обожжённые вчера, не восстановившиеся — горели. Его зрение — плыло, и пещера двоилась, и он не мог, не мог остановиться, потому что если остановится — Эйвен уйдёт. Уйдёт окончательно. И браслет на его запястье навсегда останется холодным, и мир навсегда останется пустым. Десять минут. Мирена не останавливалась. Вдох. Энергия. Вдох. Энергия. Её лицо было мокрым от слёз, но руки не дрожали, и дыхание было ровным, потому что она — дочь Бригит, ученица Марет, лесная ведьма — знала: если она сломается, он умрёт. Двенадцать минут. Пожалуйста. Пожалуйста. *** Эйвен находился в чёрном, бесконечном, усыпанном звёздами пространстве. Не небо — нечто большее. Нечто, что было до неба, и будет после, и было всегда. Пространство, где тьма — не отсутствие света, а присутствие всего. Он лежал на чём-то мягком, тёплом, живом. Его голова — на коленях. Чьих-то коленях. Пальцы — в его волосах. Нежные. Знакомые. Те, что гладили его каждую ночь с восьми лет. Чёрная Госпожа. Она сидела и её звёздные глаза смотрели на него сверху, и в них была та нежность, которая была только для него, и ещё — печаль. Глубокая. Древняя. Печаль того, кто любит и причиняет боль тому, кого любит, и знает это, и не может иначе. — Прости меня, дитя, — сказала она. Тихо. Так тихо, что слова были не звуком, а прикосновением. — Прости. Я слишком многого от тебя требую. Эйвен смотрел на неё. На её лицо — бледное, совершенное, обрамлённое тьмой. На звёзды в её глазах. На плащ — чёрный, усыпанный звёздами, тот самый, который он помнил с восьми лет, с первого видения, когда прекрасная дева в плаще, усыпанном звёздами, вложила в его руки сияющий чёрный шар. — Я не жалею, — сказал он. Или подумал. Здесь это было одно и то же. — Ни о чём. Она улыбнулась. Печально. Нежно. И расстегнула плащ, тот, звёздный, который был частью её так же, как тьма была частью мира, сняла его с плеч. Он упал тяжёлыми, мерцающими складками и она обернула его вокруг Эйвена. Плащ лёг на него, как ложится ночь на землю: мягко, полно, целиком. Звёзды на ткани — не вышитые, а настоящие, — засияли ярче, и каждая была тёплой, и каждая пульсировала, и каждая была частью той силы, которая хранила мир от распада. Плащ тьмы. Дар Чёрной Госпожи. Знак высшего мастерства. То, что получали маги, полностью овладевшие силой, — те, кто переставал страдать от холода, те, кто больше не мог сойти с ума, те, кто стоял на вершине того, что может быть дано смертному. Эйвен почувствовал — как плащ входит в него, становится частью его тьмы, его серебра, его звёзд. И холод — вечный, постоянный, живущий в его жилах десять лет, — отступил. Исчез. Растаял. Как тает иней под первым лучом солнца. Его руки стали тёплыми. Его грудь — тёплой. Его кровь — тёплой. Впервые за десять лет — впервые в его сознательной жизни — лёд в его жилах растопился, и по ним потекла — не ледяная тьма, а тёплая. Живая. Звёздная. — Живи, — сказала Чёрная Госпожа. — Живи, маленький мой. Мир ещё не готов тебя отпустить. И я — не готова. Она наклонилась. Коснулась губами его лба — как касается мать, как касалась каждую ночь в его снах. И звёзды вспыхнули — все разом, ослепительно, — и темнота стала светом, и свет стал — дыханием. *** В пещере — сердце Эйвена ударило. Один раз. Слабо. Как стук — тихий, неуверенный, робкий. Альден почувствовал — под ладонями, через золото, через связь. Удар. Один. И — пауза. Длинная. Бесконечная. Второй удар. Сильнее. Третий. Четвёртый — и браслет на запястье Альдена дрогнул. Ожил. Потеплел. И в нём — далёкий, неровный, с запинкой на каждом пятом ударе — застучал пульс. Бьётся. Эйвен вздохнул. Грудь его поднялась — высоко, глубоко. И ещё раз. И ещё. Дыхание — рваное, хриплое, но — дыхание. Его чёрные огромные глаза ожили. Пещера. Каменный потолок. Лица — над ним. Мирена — рыжая, зарёванная, с мокрыми щеками и трясущимися губами. Альден — белый как мел, с руками на его груди, с глазами, в которых был такой ужас, какого он никогда не видел. — Ты жив, — сказала Мирена. И её голос сломался — как ломается ветка, как ломается лёд, как ломается всё, что держалось из последних сил. — Ты жив, ты жив, ты жив... Она плакала, навзрыд, задыхаясь, прижав руки к лицу, и рыдания, громкие, детские, безудержные, отражались от стен пещеры и метались между камнями. Она плакала так, как плачут те, кто держался, и держался, и держался — двенадцать минут, вечность, — и теперь, когда можно, наконец, — не могла остановиться. Альден не плакал. Он медленно, бесконечно медленно убрал руки с груди Эйвена, сполз по стене рядом, и сел на каменный пол, спиной к камню и его руки упали на колени, и они тряслись. Крупно, неудержимо, так, как трясутся руки у тех, кто только что держал чью-то жизнь и чуть не выронил. Он чувствовал — как уходят последние силы. Как обожжённые каналы горят. Как зрение плывёт. Он сам был на грани — двенадцать минут сердечных толчков через связь браслетов выпили из него всё, и мир вокруг становился серым, и ватным, и далёким. Но браслет грел. Пульсировал. Стучал — неровно, слабо, но стучал. Живой. Эйвен лежал на каменном полу пещеры и смотрел в потолок. Его тело было слабым — невозможно, пугающе слабым, — и голова кружилась, и звуки приходили издалека, как через воду. Но — он дышал. И сердце — стучало. И... И ему было тепло. Изнутри. Из каждой клетки, из каждой жилы, из каждой капли крови. Тепло — настоящее, полное, невозможное. Десять лет ледяной тьмы в жилах — и вдруг тепло. Как будто кто-то открыл дверь и впустил лето. Плащ тьмы. Невидимый другим — ни Мирене, ни Альдену, ни магам, — но ощутимый ему. Он лежал на нём — мягкий, тяжёлый, усыпанный звёздами, — и согревал. Так, как согревала Госпожа своих любимых. Эйвен поднял руку — медленно, с усилием, которое стоило ему всех оставшихся сил. Нашёл ладонь Альдена — свисающую с колена, трясущуюся, ледяную. Взял её. Сжал. Тёплыми пальцами. Впервые в жизни — тёплыми. Альден почувствовал это и повернул голову. Посмотрел — мутным, плывущим взглядом — на их руки. На пальцы Эйвена — обхватившие его ладонь. Тёплые. Не ледяные. Тёплые. — Тенвальд, — прошептал он. — Твои руки... Эйвен улыбнулся. Слабо. Едва заметно. — Потом, — сказал он. Голос — тише шёпота, тише дыхания. — Потом расскажу. И закрыл глаза. Живой. Тёплый. Укутанный в невидимый плащ, усыпанный звёздами, — дар богини, которая любила его так, как любят матери, и которая отдала ему часть себя, чтобы он жил. Мирена плакала, прижавшись к его плечу. Альден сидел рядом, держа его тёплую руку, и не мог отпустить. И в пещере было тихо, и темно, и за каменной печатью у входа ревели гоблины, но здесь, внутри, — было безопасно. И сердце — билось.