Глава 45. Пещера

— Эйвен, — сказала Мирена. — Ты сегодня никуда не пойдёшь. Она сидела рядом с ним на каменном полу, и её лицо — зарёванное, опухшее, с красными глазами и мокрыми дорожками на щеках — было при этом абсолютно непреклонным. Тем лицом, которое Эйвен знал с детства и которое означало: спорить можно, но бесполезно. — Мирена, нам нужно... — Ты и встать не можешь. В таком виде тебя загрызёт ёжик. Настоящий ёжик, маленький, с иголками. Он просто подойдёт и загрызёт, и ты не сможешь сопротивляться. — Я в порядке... — Ты не в порядке. У тебя двенадцать минут не билось сердце. Двенадцать, Эйвен. Я считала. Каждую секунду. Так что не говори мне, что ты в порядке, потому что я — целительница, и я только что вдыхала в тебя жизнь, и я знаю лучше. Её голос дрогнул на последних словах — и она сжала зубы, и подбородок задрожал, и она отвернулась на секунду, чтобы он не видел, как к её глазам снова подступают слёзы. Потом повернулась обратно — уже собранная, уже ведьма. — Мы останемся здесь, — сказала она, — пока ты не придёшь в себя. И продолжим путь, когда я скажу, что можно. Белые маги могут идти, не будем их задерживать. Утром печать ослабнет, гоблины отступят, и они выйдут на равнину. — Мирена, время... — Время подождёт. Ты — нет. Ты чуть не умер. Ты умер, Эйвен. На двенадцать минут ты был мёртв. И если ты думаешь, что после этого я позволю тебе встать и куда-то идти... — Я могу встать, — сказал Эйвен. Он встал. Вернее — попытался. Упёрся руками в камень, напрягся, поднялся — на полсекунды, на целую вечность балансируя вертикально, — и мир качнулся. Потолок и пол поменялись местами. Стены поехали вбок. Его ноги — предали, просто перестали держать, как перестают держать ноги стула, у которого подпилили ножки. Альден поймал его. Мгновенно — потому что ждал, потому что знал, потому что стоял рядом с того момента, как Эйвен открыл глаза, и не собирался отходить. — Сядь, — сказал Альден. Мягко, но без возражений. Его руки — всё ещё подрагивающие, всё ещё помнящие двенадцать минут ужаса — бережно опустили Эйвена обратно на камень, усадили, прислонили спиной к стене. — Сядь и не вставай. — Альден... — Не вставай, Тенвальд. Ты слышишь? Не вставай. Мирена протянула флакон. Маленький, тёмного стекла — зелье Финна, три капли, и ещё одно — укрепляющее, от Марет. — Пей лекарство, — сказала она. — И будь паинькой. Эйвен посмотрел на неё. На рыжие волосы — растрёпанные, вылезшие из косы. На зелёные глаза — красные от слёз, но сухие. Он взял флакон. Выпил. Скривился от горечи. И промолчал — потому что спорить с Миреной было бессмысленно, и потому что она была права, и потому что мир всё ещё плыл, и он не был уверен, что не потеряет сознание снова. — Тогда мы тоже остаёмся, — сказал Альден. — Нет, — сказал Эйвен. — Альден, тебе нужно в столицу. Свитки... — Свитки подождут. — Не подождут. Каждый день... — Я не оставлю тебя здесь. — Со мной Мирена. Я в порядке. Ну... — он поймал взгляд Мирены, — буду в порядке. Если Мирена настаивает, мы останемся до утра. Но ты — ты можешь отправляться. Альден скрестил руки на груди. Посмотрел на Эйвена сверху вниз — и в его синих глазах было выражение, которое Эйвен знал: Альден Валерон принял решение. Спорить с принявшим решение Альденом было всё равно что спорить с принявшей решение Миреной, — то есть бесполезно, только громче. — Ах, до утра, — сказал Альден. — Ну тогда мы тоже отправимся завтра. Всё равно уже полдня потеряли. Лишняя ночь ничего не изменит. — Альден, армия... — Армия не соберётся за одну ночь. А ты — за одну ночь можешь прийти в себя. Или не прийти, и тогда мне нужно быть рядом. В любом случае — я остаюсь. И это не обсуждается. — Он помолчал. — Тенвальд. Ты двенадцать минут был мёртв. Мой браслет двенадцать минут молчал. Я не уйду от тебя сегодня. Завтра — уйду. Сегодня — нет. Эйвен посмотрел на него. На бледное лицо, на трясущиеся руки, которые Альден прятал, скрестив на груди, на тёмные круги под глазами, на медальон — солнце с мечом, — висящий поверх чёрной мантии Тенвальдов. — Ладно, — сказал он тихо. На том и порешили. Альден ушёл — ненадолго, на полчаса, — проверить своих. Пещера была большой — достаточно большой для четырнадцати человек и восьми лошадей, с несколькими ответвлениями, уходящими в темноту. Маги расположились в главном зале — у костра, который Ренард развёл из принесённых дров. Лошади — в боковой нише, привязанные, напоенные из ручья, сочившегося по стене. Альден обошёл каждого. Проверил раны — повязки Бригит держали, мази работали. Проверил запасы — хватит на сутки, может двое, если экономить. — Как он? — спросил Ренард. Тихо. Так, чтобы слышал только Альден. — Жив. Слаб. Мирена не даёт ему встать. — Правильно делает. Я видел, что произошло. — Ренард помолчал. — Командир. Двенадцать минут. Я считал. — Все считали. — Да. — Ренард посмотрел в сторону, где за поворотом пещеры сидел Эйвен. — Он отдал всё. Всю силу. Чтобы мы прошли. Чтобы запечатать вход. — Я знаю. — Парень чуть не умер за нас. За людей, которых знает сутки. — Он не за вас, — сказал Альден. Потом поправился: — Не только за вас. Он... так устроен. Он не умеет по-другому. Ренард кивнул. Его серые жёсткие глаза были задумчивыми. — Когда вернёмся в столицу, — сказал он, — и кто-нибудь при мне скажет, что чёрные маги разводят нечисть, — я ему нос сломаю. Без предупреждения. — Ренард. — Командир? — Спасибо. У костра, в стороне от командира, маги говорили тихо — как говорят люди, пережившие нечто, что ещё не улеглось, не встало на место, не обрело форму. — Вы это видели? — Бран сидел, обхватив колени руками, — огромный, притихший, совсем не похожий на того весёлого силача, которого знал отряд. — Меч. Из тьмы. Серебряный. Он рубил им, как... как косой по траве. Только трава — гоблины, которых мы вшестером еле сдерживали. — Я видела коридор, — сказала Лира. Она сидела у стены, скрестив ноги, и её голос был тем ровным, спокойным голосом, которым она докладывала обстановку, но пальцы — пальцы перебирали край плаща, нервно, быстро. — Щит слева и щит справа. Белый и чёрный. Идеально ровные. Идеально совпадающие. Они не договаривались, не командовали друг другу — просто встали и сделали. Одновременно. Как один человек. — Парные браслеты, — сказал один из магов тройки, молодой, светловолосый. — Я заметил. Серебряный и золотой. Это ведь кровная связь? — Побратимство, — подтвердила Лира. — Древний ритуал. Кровь на кровь, сила на силу. Редкость. Я слышала, что последний раз такое делали лет пятьдесят назад. — Командир Валерон — побратим чёрного мага, — сказал молодой маг. Не осуждающе. Задумчиво. — Вот, значит, почему... — Почему — что? — спросил Торн. Угрюмый, скептичный Торн, который сидел в стороне и молчал, но слушал, как всегда, каждое слово. — Почему мы поехали на северную границу, — ответил молодой маг. — Командир знал. Или — этот маг ему написал. — Тенвальд, — поправила Лира. — Его зовут Эйвен Тенвальд. Глава рода. Первый ученик своего выпуска. Обращайтесь по имени. Торн хмыкнул. — Лира, — сказал он. — Ты что, впечатлена? — Торн, — ответила Лира, — у тебя на глазах человек поставил контур против тридцати гоблинов, потом провёл нас через лес, создав коридор из чистой тьмы, потом раскидал волной сотню этих тварей, потом запечатал пещеру, потом умер, а потом его оживили. Если ты после этого не впечатлён — проверь пульс. Возможно, ты тоже умер и не заметил. Бран фыркнул. Потом — засмеялся. Тихо, виновато, потому что смеяться вроде бы не время, но — смех был нужен, как нужен свет после темноты. — Двенадцать минут, — сказал он. — Двенадцать минут без сердцебиения. И — встал. И сказал «я в порядке». И попытался идти. — Он — из тех, — сказал Ренард. Он подошёл к костру, сел тяжело, вытянул ноги. Его правое плечо было перевязано свежей повязкой — Мирена успела, между рыданиями. — Из тех, кто не умеет останавливаться. Как Элеонора Валерон. Она тоже не умела. — Он помолчал. — Только этот — ещё моложе. Восемнадцать. И сердце больное. И всё равно — встаёт. — Командир его не отпустит одного, — сказала Лира. — Вы же видите. Он... — Он не может с ним пойти, — перебил Торн. — Слышали же. Белая энергия для гоблинов — враждебна. Тенвальд пойдёт с ведьмой. — С девочкой, — уточнил Бран. — С рыжей. Которая его оживила. — С ведьмой, — повторил Торн. — Которая оживила его за двенадцать минут. Я бы не стал называть её девочкой. Тишина. Костёр трещал. Лошади фыркали в темноте. — Когда вернёмся, — сказал Бран, — и мне кто-нибудь скажет, что чёрные маги — зло... Я ему не нос сломаю. Я ему покажу этот шрам, — он поднял руку, где на предплечье алела свежая борозда от когтя гоблина, — и расскажу, кто нас спас. И как. И чего ему это стоило. И пусть потом попробует повторить. — Бран, — сказала Лира. — Ты мудреешь. — Не мудрею. Злюсь. — Это иногда одно и то же. Альден вернулся к Эйвену. Тот сидел — там же, у стены, прислонившись спиной к камню. Мирена сидела рядом — не уходила, не отходила, караулила. Её мешок с зельями был раскрыт, флаконы выстроены в ряд — она готовила что-то, смешивала, растирала травы. Альден сел с другой стороны. Прислонился к стене. Посмотрел на Эйвена — на его лицо, всё ещё бледное, но уже не мертвенно-белое. Розовее. Живее. И — тёплое. Он видел это, хотя не мог объяснить: что-то в Эйвене изменилось. Что-то, что было холодным, стало тёплым. Не только руки — весь. — Тенвальд, — сказал он. Тихо, чтобы только Эйвен слышал. — Твои руки. Они тёплые. Впервые. — Я знаю, — ответил Эйвен. — Как? Эйвен помолчал. Его глаза — закрытые, усталые — дрогнули. — Плащ тьмы, — сказал он. — Она дала мне плащ тьмы. Мирена подняла голову. Её руки — перетиравшие травы — замерли. — Госпожа? — прошептала она. — Когда я... когда сердце остановилось. Я был... там. С ней. Она... — Его голос был тихим, таким тихим, что Альден наклонился ближе, чтобы слышать. — Она сняла свой плащ. И укутала меня. И сказала — живи. Тишина. Капли воды стучали по камню где-то в глубине пещеры. Далёкий рёв гоблинов за печатью — глухой, бессильный. — Плащ тьмы, — повторила Мирена. — Это значит... — Высший маг, — сказал Альден. Его голос был хриплым. — Он — высший маг. Крылья и плащ. Полное овладение силой. Больше нет холода. Больше нет... — Больше нет угрозы безумия, — закончил Эйвен. — Да. Но... — Он открыл глаза. Чёрные. Усталые. — Но сердце по-прежнему повреждено. Плащ согревает. Не исцеляет. Мирена протянула руку. Коснулась его лба — проверяя. Её пальцы — зелёные от трав — легли на его кожу. Тёплую кожу. — Тёплый, — прошептала она. И улыбнулась — впервые с того момента, как сердце остановилось. — Эйвен, ты тёплый. — Знаю, — сказал он. И его губы тоже тронула улыбка. — Странное ощущение. Непривычное. Как будто кто-то зажёг камин внутри. Тётушка Марет упадёт в обморок, когда увидит. — Тётушка Марет, — сказала Мирена, — не падала в обморок ни разу в жизни. Она посмотрит, хмыкнет и скажет «наконец-то». — Наверное. Альден сидел рядом. Молчал. Его рука лежала на колене, и пальцы подрагивали, и он не мог их остановить. Мирена посмотрела на него. На его лицо — бледное, осунувшееся. На его руки. На браслет, пульсирующий серебром. — Альден, — сказала она. Мягко. — Ты тоже выпьешь зелье. И тоже поешь. И тоже поспишь. Потому что ты отдал ему столько энергии, что сам на ногах еле стоишь, и я это вижу, и не спорь. — Я не... — Не спорь, — сказали Эйвен и Мирена одновременно. Альден посмотрел на них. На рыжую ведьму и чёрного мага — сидящих рядом, смотрящих на него с одинаковым выражением. Фыркнул. — Вы — невозможные люди, — сказал он. — Оба. Она оставила их ненадолго — ушла к костру, к магам, проверить раны, раздать зелья, убедиться что все в порядке. Альден остался рядом с Эйвеном — плечом к плечу, как всегда, у каменной стены. — Альден, — сказал Эйвен. Тихо. — Да. — Спасибо. За то, что не дал мне... — Не смей, — перебил Альден. Резко. — Не смей благодарить меня за то, что ты жив. Ты должен быть жив. Это не услуга. Это не... — Он замолчал. Сглотнул. — Двенадцать минут, Тенвальд. Двенадцать минут мой браслет молчал. Ты знаешь, каково это? Знаешь, каково — когда единственное, что ты слышишь каждый день, каждый час, — чужое сердцебиение, — замолкает? Как если бы из мира убрали звук. Нет — хуже. Как если бы из мира убрали... смысл. Он говорил — и не мог остановиться, и слова шли рваными, и руки тряслись, и он ненавидел себя за эту слабость, и не мог с ней справиться. — Я думал — всё. Думал — это конец. И всё, что у меня останется — холодный браслет на руке и пустота. На всю жизнь. Пустота. Эйвен слушал. Молча. Его тёплая рука нашла руку Альдена — и сжала. Крепко. — Я здесь, — сказал он. — Живой. Тёплый. Слышишь — тёплый, Валерон. Впервые в жизни. — Слышу, — прошептал Альден. — Слышу. Они сидели. Рука в руке. Серебро и золото на запястьях. Пульс — совпадающий, ровный, живой. — Альден. — Да. — Обещай, что поедешь завтра. В столицу. Не задерживайся из-за меня. Мирена позаботится. Она... ты видел. Она справится. — Она оживила тебя. — Она и ты. Вместе. — Обещаю, — сказал Альден. Тяжело. Неохотно. — Завтра — поеду. Но сегодня — я здесь. И не спорь. — Не спорю. Мирена вернулась с тарелкой. Горячая каша — разогретая на костре, из дорожных запасов, с мёдом, с маслом. И кусок хлеба. И кружка с отваром. — Ешь, — сказала она Эйвену. — Я сам... — Давай я... Альден и Мирена произнесли это одновременно — Альден потянулся к тарелке, Мирена потянулась к ложке, — и их руки столкнулись над кашей, и они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было то, что бывает между двумя людьми, которые любят одного и того же человека и готовы сражаться за право о нём заботиться. — Я покормлю, — сказала Мирена. — Нет, я, — сказал Альден. — Я — целительница. Я знаю, сколько ему можно есть и как быстро. — Я — его побратим. Я... — А я его сестра. Я знаю его с рождения. Я выхаживала его, когда ему было восемь и... Эйвен отобрал тарелку. Спокойно. Тихо. Просто — протянул руку, взял тарелку из-под четырёх спорящих рук, и поставил себе на колени. — Я не маленький ребёнок, — сказал он. — И я могу есть сам. Если вы оба позволите. Альден и Мирена замолчали. Посмотрели на него. Потом — друг на друга. — Он забрал тарелку, — констатировала Мирена. — Забрал, — подтвердил Альден. — У нас обоих. — У нас обоих. — Мы нелепые, — сказала Мирена. И — засмеялась. Тихо, сквозь слёзы, которые всё ещё стояли в глазах и не хотели уходить. — Мы оба нелепые. — Абсолютно, — согласился Альден. И тоже — улыбнулся. Криво, одним уголком рта, но — улыбнулся. Эйвен ел. Медленно — ложка поднималась к губам с усилием, как будто весила столько же, сколько сияющий меч тьмы. Каша была тёплой, сладкой от мёда. Первая ложка. Вторая. На третьей — вкус стал далёким. На четвёртой — рука стала тяжёлой. На пятой — глаза закрылись. Ложка звякнула о тарелку. Альден подхватил тарелку — мгновенно, прежде чем каша пролилась. Мирена подхватила Эйвена — прежде чем он завалился набок. Вместе — слаженно, без слов, как будто делали это сотни раз — они уложили его. Альден подложил свёрнутый плащ под голову. Мирена укрыла одеялом из дорожного мешка. Эйвен уснул. Мгновенно. Глубоко. Как засыпают те, у кого не осталось сил. Альден сидел рядом. Смотрел на его лицо — спокойное, расслабленное, тёплое. Впервые — тёплое. Без синевы под глазами. Без того напряжения в скулах, которое давал вечный холод. — Он красивый, когда спит, — тихо сказала Мирена. Она сидела с другой стороны и тоже смотрела. — Когда не думает о том, что должен спасти весь мир. Просто... красивый мальчик. Мой брат. Альден посмотрел на неё. На рыжую ведьму — восемнадцатилетнюю, с растрёпанной косой и травяными пятнами на руках. На девочку, которая двенадцать минут вдыхала жизнь в мёртвое тело и не остановилась. Не сломалась. Не замерла в ужасе — как замер он. — Мирена, — сказал он. — Если бы не ты... — Если бы не мы оба, — поправила она. — Я вдыхала. Ты — запускал сердце. Одна я бы не справилась. Без связи браслетов. — Ты знала это. Про браслеты. Что моя сила ему не повредит через связь. — Я предположила. Кровная связь — древняя магия. Она делает чужое — своим. Твой свет, прошедший через браслет, стал для него не чужим. Не белой энергией — его энергией. Которая просто выглядит белой. — Она помолчала. — Я не была уверена. Но... другого выхода не было. — Ты рискнула. — Да. — Просто. Без пафоса. — А ты бы не стал? Альден не ответил. Ответ был очевиден. Они сидели — рыжая ведьма и золотой маг — по обе стороны от спящего, и между ними было молчание, которое не нуждалось в словах. Молчание двух людей, которые вместе вытащили третьего из смерти и теперь были связаны — не браслетами, не кровью, но чем-то, что не слабее. — Мирена, — сказал Альден после долгой паузы. — Да? — Береги его. В лунных горах. — Буду, — сказала она. И в её голосе — звонком, девичьем, упрямом — была клятва. Не та, что дают перед королём. Та, что дают перед самим собой. — Буду. Как всегда. Как всю жизнь. Ночь прошла тихо. За каменной печатью — рёв гоблинов стих к полуночи. Они ушли — пещера была запечатана и добыча была недоступна. Ушли — в лес, в темноту, в те ущелья, из которых пришли. В пещере горел костёр. Маги спали — посменно, на страже двое. Лошади дремали. Вода капала по стенам. Эйвен спал — глубоко, без снов, без видений. Госпожа не пришла — не было нужды. Она уже дала ему всё, что могла дать. Невидимый плащ, усыпанный звёздами, согревал его и впервые за десять лет его тело отдыхало по-настоящему, без вечной борьбы с холодом, без напряжения, без льда. Альден сидел рядом. Не спал — не мог. Не от тревоги. От того, что браслет на его запястье стучал — ровно, тепло, живо, — и он не мог перестать слушать. Не мог оторваться от этого звука — того, который молчал двенадцать минут и мог замолчать навсегда. Мирена спала — рядом, свернувшись клубком, рыжая голова на мешке с травами. Ренард, стоявший на страже, подошёл тихо. Посмотрел на троих — спящего чёрного мага, бодрствующего золотого, спящую ведьму. Покачал головой. — Командир, — прошептал он. — Ложитесь. Я посторожу. — Не могу, — сказал Альден. Ренард посмотрел на его руку — на серебристый браслет, пульсирующий в темноте. — Понимаю, — сказал он. — Тогда хотя бы укройтесь. Он снял свой плащ и накинул на плечи Альдена. Как когда-то Рован — у костра на перевале. Как делают те, кто заботится, и не умеет говорить об этом, и поэтому просто — накидывает плащ. Альден кивнул. Не поблагодарил — не было сил на слова. Но Ренард и не ждал слов. Ночь тянулась. Костёр потрескивал. Браслет пульсировал. И сердце — билось.