Глава 46. Прощание на развилке

Альден сидел в темноте и считал. Не секунды — удары. Его пальцы лежали на запястье Эйвена — там, где под тонкой кожей бился пульс, — и он считал. Удар. Удар. Удар. Пауза. Каждый раз, когда наступала пауза, — сердце Альдена замирало. Останавливалось на полувдохе, зависало, как висит камень на краю обрыва, — и ждало. Полсекунды. Секунду. Вечность. Удар. И Альден выдыхал. И начинал считать снова. Удар. Удар. Удар. Пауза. Замирал. Ждал. Молился — не богине, не словами, просто — всем собой: бейся, бейся, не останавливайся, пожалуйста. Удар. Он делал это часами. Не мог остановиться. Не мог убрать пальцы, не мог перестать слушать — потому что каждый раз, когда он пытался отвлечься, память возвращала его в те двенадцать минут, когда под его ладонями было — ничего. Тишина. Пустота. Холодный браслет. Он проверял дыхание — наклонялся, подставлял щёку ко рту Эйвена, чувствовал лёгкий тёплый поток воздуха. Проверял цвет — в тусклом свете костра, при каждом отблеске пламени, вглядывался в лицо, в губы, в ногти. Он знал признаки — знал из лекций в академии, из полевых учебников, из того, что вбивал в себя после первого поединка с Эйвеном, после склепа, после каждого раза, когда это повреждённое сердце напоминало о себе. Синие губы — сердце не справляется, кровь не насыщается. Синие ногти — ещё хуже, тело отключает конечности, спасает сердцевину. Бледный. Эйвен был бледным — очень, пугающе, — но без синевы. Губы — белые, но не синие. Ногти — бесцветные, но не синие. Слава богиням. Обеим богиням. Альден сидел и смотрел. И думал. Шрамы на сердце. Шрамы силы — оставленные чёрной энергией, которая была принята слишком рано, слишком сильная для восьмилетнего тела. А потом — ещё, от склепа, от лича, от крыльев. Шрамы, которые нельзя было убрать — ни белой энергией, ни чёрной, ни зельями, ни молитвами. Они были — частью этого сердца. Вплетённые в ткань. Как нити в гобелен. Страшная цена. За огромную силу — страшная, несоразмерная, жестокая цена. Самый сильный чёрный маг своего поколения — и самый хрупкий. Тот, кто может разрубить сотню гоблинов серебристым мечом, — и тот, чьё сердце может остановиться от усилия. И в груди Альдена — рядом с яростью, рядом с нежностью, рядом со всем, что он чувствовал к этому невозможному человеку, — поселился страх. Не тот страх, что бывает в бою, — острый, быстрый, полезный. Другой. Тихий. Глубокий. Постоянный. Страх, который не уходит с рассветом и не лечится элем. Страх — потерять. Страх — не успеть. Страх — оказаться далеко, когда браслет замолчит, и не смочь сделать ничего. Альден сидел в темноте, держал руку друга и смотрел на его лицо — спокойное, тёплое, живое. И знал — с той ясностью, которая приходит только ночью, только в тишине, только когда честен с самим собой, — что этот страх теперь с ним навсегда. Что он будет просыпаться от него ночами. Что он будет хвататься за браслет при каждом сбое пульса. Что он будет мчаться через горы, через леса, через королевства — при первом знаке. И что ничего — ничего — он не может с этим сделать. Эйвен проснулся в темноте. Медленно — не так, как просыпался обычно, рывком, сразу, готовый к действию. Медленно, как всплывают со дна: мир возвращался слоями. Сначала — тепло. Потом — камень под спиной. Потом — запах дыма, трав, лошадей. Потом — присутствие. Кто-то рядом. Чья-то рука — на его запястье, пальцы на пульсе. Он открыл глаза. Альден. Сидел рядом, прислонившись к стене. Не спал. Конечно, не спал. Сидел всю ночь, как Эйвен сидел у костра, как они оба — всегда — сидели друг для друга, когда один из них падал. Эйвен попытался подняться — и мир качнулся, — и Альден тут же подхватил, мгновенно, будто ждал. — Осторожно, — сказал он. — Не торопись. Его руки — сильные, тёплые — помогли сесть, придержали, пока головокружение не отступило. Прислонили к стене. — Как ты? — спросил Альден. — Уже лучше, — ответил Эйвен. И к собственному удивлению не соврал. Тело было слабым, голова тяжёлой, но та страшная пустота, которая была вчера, ушла. Сердце стучало, неровно, с паузами, но стучало. И внутри — тепло. Плащ. Звёзды. — Завтра сможем отправиться в дорогу. — Уже завтра. — Альден кивнул на вход пещеры. — Скоро рассвет. Эйвен помолчал. Посмотрел на Альдена — на его лицо, на тени, на руки, которые не дрожали, но были слишком неподвижны, слишком контролируемы. На глаза — синие, тёмные в полутьме, — в которых жило что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не усталость. Не злость. Страх. Он боится, — понял Эйвен. — Он боится за меня. И не может перестать. Он не сказал этого. Вместо этого: — Я должен тебе кое-что показать. Он встал — медленно, держась за стену, чувствуя, как ноги подрагивают, но держат, — и закрыл глаза. Потянулся — внутрь, туда, где под сердцем, под шрамами, под серебристой тьмой лежал дар Госпожи. Звёздный. Тёплый. Его. Из воздуха, из тьмы, из самого Эйвена — соткался плащ. Чёрный — не просто чёрный, а чернее ночи, чернее пустоты между звёздами, той первозданной черноты, которая была до света. И на этой черноте — звёзды. Десятки, сотни, россыпью, созвездиями, — сияющие, живые, пульсирующие мягким серебряным светом. Каждая — как маленькое сердце. Каждая — как обещание. Плащ падал от плеч до пола тяжёлыми складками, и от него шло тепло — мягкое, ровное, тепло, которое не жжёт, а укутывает. Капюшон — глубокий, обрамляющий лицо, погружающий его в тень, из которой светились только чёрные глаза, — лежал на плечах, готовый накрыть голову. Эйвен стоял — в плаще тьмы, в пещере, в свете догорающего костра, — и был тем, кем стал: высшим чёрным магом, любимцем Госпожи, хранителем звёздной тьмы. Альден смотрел. Он видел — и не мог отвести глаз. Не от красоты — хотя это было красиво, невозможно, до боли красиво. От того, что это значило. От осознания — тяжёлого, полного, окончательного, — что перед ним стоит высший маг. Что мальчик, которого он встретил шесть лет назад, — худой, мёрзнущий, с кружкой чая в ледяных руках, — стал тем, кем был рождён стать. — Плащ тьмы, — выдохнул он. — Как красиво. — И, отмерев: — Поздравляю высшего мага. — Госпожа отдала мне свой, — сказал Эйвен. И в его голосе — тихом, хриплом от слабости — проскользнуло что-то, похожее на смущение. — Свой собственный. Наверное, чтобы хоть чем-то помочь такой бездарности, как я. — Нет, — возразил Альден. И улыбнулся — впервые за эту бесконечную ночь. — Она пыталась угодить своему любимчику. Ты всегда был её любимцем, Тенвальд. С восьми лет. Что бы ты ни натворил — она тебя балует. — Не балует. Одевает. Это разные вещи. — Это одно и то же, когда речь идёт о звёздном плаще. Эйвен посмотрел на него. И — тоже улыбнулся. Слабо, устало, но — тепло. — Теперь ты не можешь говорить, что я сумасшедший чёрный маг, — сказал он. — Высшие маги не сходят с ума. Это — одно из свойств плаща. Защита разума. Навсегда. — Отличные новости. — И мне теперь не холодно. Впервые в жизни — не холодно. Ты представляешь? Десять лет — лёд. И вдруг — тепло. Я до сих пор не привык. Всё время жду, что сейчас замёрзну. — Поздравляю с теплом, — сказал Альден. Потом — его лицо изменилось. Улыбка осталась, но под ней — проступило другое. Тяжёлое. — Ну, ты сошёл с ума задолго до того, как стал высшим. Так что плащ просто зафиксировал положение дел. — Не ворчи. Тебе просто завидно. Признай — ты хочешь такой же. — Мне не завидно. Мне тревожно, Тенвальд. Ты сделал из меня параноика. Я боюсь тебя отпускать. — Альден посмотрел ему в глаза — прямо, тяжело, без привычной дерзости, без щита из шуток и вызова. — Что, если ты опять решишь умереть, а меня не будет рядом? — Я не решал умирать... — Двенадцать минут, Тенвальд. — Двенадцать минут — это не решение. Это — последствие. — Это — кошмар. Мой личный. Который я теперь буду видеть каждую ночь. Холодный браслет и тишина вместо пульса. Эйвен замолчал. Посмотрел на Альдена — на его лицо, на страх в синих глазах, — и понял: это не шутка. Не ворчание. Не их обычная перепалка, за которой прячется нежность. Это — настоящий страх. Тот, который поселился в груди Альдена этой ночью и не уйдёт. — Я обещаю, — сказал он, — умирать только в твоём присутствии. — Тенвальд! — Что? Это же хорошее обещание. Ты будешь рядом. Ты меня оживишь. Как вчера. Проверенная схема. — Вообще этого не делай! — Альден шагнул вперёд и обнял его — резко, крепко, яростно, так, как обнимают тех, кого чуть не потеряли. Плащ тьмы под его руками был тёплым, мягким, живым — не тканью, а чем-то большим, чем-то, что пульсировало звёздами и дышало. — Живи долго, сумасшедший чёрный маг. Высший сумасшедший чёрный маг. Живи долго, слышишь? — Я буду, — ответил Эйвен. Тихо. Его руки — тёплые, впервые тёплые — обняли в ответ. Держали. Крепко. — Ты тоже живи долго, Валерон. Обещай. — Обещаю. Они стояли — двое, обнявшись, в пещере, в свете догорающего костра. Браслеты пульсировали — серебро и золото, — и пульс совпадал, удар в удар. Потом — отпустили. Отступили. Посмотрели друг на друга. — Ты выглядишь как легенда, — сказал Альден. Хрипло. — В этом плаще. Как из старых баллад. — А ты выглядишь так, будто не спал двое суток. — Потому что не спал. — Вот и ложись. — Не дождёшься. Утро пришло — серое, тихое, с запахом сырости и камня. Печать на входе в пещеру ослабла — Эйвен снял её осторожно, тонким движением, почти не тратя сил. За входом — пустой лес. Гоблины ушли. Утренний свет гнал их прочь, и тропа была свободна. Маги собирались — быстро, молча, с той деловитой сосредоточенностью, которая отличает людей, знающих, что впереди дорога. Сумки, оружие, лошади, последний глоток горячего отвара. Мирена проверяла мешки — свой и Эйвена. Зелья. Травы. Еда. Флакон с лекарством — на месте, в отдельном кармане, обёрнутый мягкой тканью. Ренард подошёл к Альдену. — Командир, — сказал он. Тихо, чтобы слышал только Альден. — Мы готовы. — Он помолчал. — Маг Тенвальд — как? — Лучше. Слаб, но идёт. — Он... действительно пойдёт туда. В лунные горы. С девочкой. — С ведьмой, — поправил Альден. Ренард кивнул. Посмотрел на Эйвена — тот стоял у входа в пещеру, в звёздном плаще, с бледным лицом, и проверял маршрут по карте, которую держала Мирена. — Я служил двадцать лет, — сказал Ренард. — Видел многое. Но чтобы маг, у которого двенадцать минут не билось сердце, на следующий день собирался в горы к диким гоблинам... — Он покачал головой. — Если переживём всё это — я напишу балладу. Я не умею писать баллады, но напишу. — Ренард. — Командир? — Когда доберёмся до столицы — ты и Лира идёте со мной. Будете рядом. Перед королём. Перед Советом. Перед Кристианом. — Будем, — кивнул Ренард. — Весь отряд будет. Мы видели. Мы расскажем. Пусть попробуют не поверить. Они вышли вместе. Горная тропа — узкая, каменистая, влажная от утренней росы — вилась между скалами, поднимаясь и опускаясь, как дыхание спящего великана. Утреннее солнце било в спины, и длинные тени бежали впереди, указывая путь. Шли молча — как идут люди, которым не нужны слова. Маги — привычным строем: Ренард впереди, Лира на фланге, Бран — в центре. Эйвен и Мирена — рядом, чуть позади. Альден — между своими и Эйвеном, не в силах выбрать место. Через два часа — развилка. Тропа расходилась. Правая — вниз, к долине, к равнине, к дороге в столицу. Левая — вверх, к хребту, к лунным горам, к тому, что ждало за ними. Все остановились. — Этот спуск выведет вас из долины, — сказал Эйвен. Он стоял у развилки, в чёрном плаще со звёздами, бледный, но стоящий прямо. — Через три часа выедете на равнину. Будьте осторожны на спуске — камни мокрые после ночи. На открытой местности гоблины не тронут — солнце. Дальше — два дня до ближайшего гарнизона, четыре — до столицы. Не задерживайтесь. Он передал Альдену оба свитка — тот, что для короля, и тот, что для академии. — Не забудь завезти, — сказал он. — Не забуду. Эйвен посмотрел на магов — на шестерых, стоящих за Альденом, потрёпанных, уставших, но держащихся. На Ренарда — с перевязанным плечом, с тяжёлым взглядом. На Лиру — быструю, точную, уже изучающую спуск. На Брана — огромного, рыжего, с мокрыми глазами, которых он не стеснялся. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Лёгкого пути. Ренард шагнул вперёд. Протянул руку — левую, потому что правая болела. — Тенвальд, — сказал он. — Возвращайся. Эйвен пожал его руку. — Вернусь. Лира подошла. Посмотрела на него — быстрым, острым, разведческим взглядом. Потом — кивнула. Коротко. Как кивают тем, кого уважают. — Береги себя, маг. Бран — обнял. Молча, крепко, так, что у Эйвена хрустнули рёбра. Потом отпустил. Потом повернулся и ушёл — быстро, широкими шагами, — потому что если бы не ушёл, то заплакал бы снова, а он и так плакал вчера, и хватит. Маги — все шестеро — прощались. Кто рукопожатием, кто кивком, кто словом. Коротко, по-военному, но — с чем-то, что не бывает по-военному. С теплом, которое рождается, когда чужой человек спасает тебе жизнь и чуть не теряет свою. Потом они отошли. Остались двое. И Мирена — чуть в стороне, отвернувшись, давая им минуту. — Ну, а мы начнём подниматься вверх, — Эйвен махнул рукой в противоположную сторону. — В лунные горы. Там... — Тенвальд. — Да? Альден шагнул к нему. Взял за плечи. Посмотрел — прямо, близко, так, что чёрные глаза и синие были в ладони друг от друга. — Пей зелье. Каждое утро. Три капли. Без пропусков. Слушай Мирену. Не геройствуй. Не отдавай больше, чем можешь. Если станет плохо — остановись. Если сердце собьётся — сядь. Если... — Его голос дрогнул. Он сжал зубы. — Если что-нибудь — что угодно — пойдёт не так, — браслет скажет мне. И я приеду. Через любые горы. — Я помню, — сказал Эйвен. Мягко. — Обещай. Что будешь осторожен. — Обещаю. Обещай, что доберёшься до столицы и напугаешь короля. — Я так его напугаю, что он армию соберёт за неделю. — Хорошо. Они обнялись. В последний раз — перед разлукой, перед дорогой, перед тем, что ждало каждого. Крепко. Молча. Серебро и золото на запястьях пульсировали — совпадая, как всегда. Альден отступил. Развернулся. — Мирена, — сказал он, не оборачиваясь. — Береги его. — Уже берегу, — ответила она. Альден пошёл вниз — по правой тропе, к долине, к равнине, к столице. Его маги шли за ним — молча, строем, как учились. Ренард — последним. Обернулся на повороте. Поднял руку — прощание ветерана. Эйвен поднял руку в ответ. Потом поворот, и скалы, и они исчезли. Только стук копыт — всё тише, тише. И тишина. Мирена подошла. Встала рядом. Её рыжая коса лежала на плече, мешок — за спиной, глаза — зелёные, серьёзные — смотрели на тропу, уходящую вверх, в облака, в лунные горы. — Готова? — спросил Эйвен. — Готова, — ответила она. — А ты? — Нет, — сказал он честно. — Но пойдём. И они пошли. Вверх. Вдвоём — чёрный маг в звёздном плаще и рыжая ведьма с мешком трав. По тропе, которая вела в горы, где ждали лунные гоблины, тайны, опасность и ответы. Внизу, на правой тропе, Альден Валерон шёл к столице, и серебристый браслет на его запястье пульсировал. С паузой на каждом пятом ударе.