Глава 47. Лунные горы

Тропа уходила вверх. Сначала — через лес: старый, густой, с елями, стоящими так плотно, что солнечный свет пробивался лишь тонкими копьями сквозь вечный полумрак. Чёрная кобылка Эйвена шла первой — осторожно, точно, привычная к горным тропам, ставя копыта так уверенно, словно каждый камень был ей знаком. За ней — рыжая Искра, лошадка Мирены, поменьше и потоньше, с медной шерстью и характером, таким же упрямым, как у хозяйки. Искра несла основной вес: оба дорожных мешка, скатку с плащами, мешочки с травами. Мирена сидела в седле легко, привычно, по-охотничьи — одной рукой на поводе, другой придерживая ветки, чтобы не хлестали по лицу. Лес принимал Мирену, как принимает родной дом: ветви раздвигались перед ней, корни не цеплялись за копыта, птицы — те немногие, что ещё оставались в этих местах, — перекликались над головой, словно передавая весть о рыжеволосой ведьме. Эйвен ехал следом. Плащ тьмы — невидимый, убранный внутрь — грел его, и это было странное, непривычное, чудесное ощущение: ехать по горам и не мёрзнуть. Десять лет каждый вдох холодного воздуха обжигал лёгкие, каждый порыв ветра добирался до костей, и пальцы коченели на поводьях, и он прижимал руки к шее лошади, чтобы согреть их её теплом. Теперь — тепло шло изнутри, и ветер был просто ветром, и горы — просто горами. Но тело помнило вчерашнее. Ноги были ватными даже в стременах, дыхание сбивалось на подъёмах, и мир иногда подёргивался серой дымкой по краям, когда кобылка делала резкий шаг. Выше — лес поредел. Ели сменились кривыми берёзками, потом — карликовым кустарником, потом — ничем. Тропа сузилась, стала каменистой, и копыта заскользили по мокрому граниту. Чёрная кобылка, горская, привычная к скалам, ещё шла — осторожно, медленно, — но Искра начала нервничать. Всхрапывала. Прядала ушами. Её ноги скользили по мокрому камню, и Мирена чувствовала, как лошадь под ней напрягается, как напрягается зверь, который хочет повернуть назад. На границе леса, где тропа окончательно превратилась в каменистую осыпь, они спешились. Эйвен расседлал чёрную кобылку, снял уздечку, потрепал по шее — тёплой ладонью, впервые в жизни тёплой, — и лошадь не вздрогнула, а ткнулась мордой ему в плечо. Мирена расседлала Искру, перегрузила мешки себе на плечи, обняла рыжую морду обеими руками и поцеловала в бархатный нос. — Домой, — сказал Эйвен. Тихо, серьёзно, как говорил с людьми. — Обе. Домой. Чёрная кобылка — горская, умная, знающая каждую тропу — развернулась первой. Постояла, посмотрела на хозяина чёрными блестящими глазами — долго, внимательно, — потом тряхнула гривой и пошла вниз, уверенно выбирая дорогу между камнями. Искра всхрапнула, прижала уши — ей не нравилось оставаться, ей не нравилось уходить, ей вообще не нравились эти горы, — но потянулась следом за чёрной, потому что Искра всегда шла за ней, как Мирена шла за Эйвеном. Мирена смотрела вслед — на два силуэта, чёрный и рыжий, уходящие вниз по тропе, — пока они не скрылись за поворотом. — Дойдут, — сказал Эйвен. — Знаю, — сказала Мирена. И отвернулась. Быстро. Чтобы он не увидел, как блеснули глаза. Дальше — пешком. Серые камни, серое небо, серый ветер. Горы здесь были голыми — скальная порода, выступающая из земли, как кости из тела великана. Мох — блёклый, жёсткий — цеплялся за трещины. Ни деревца, ни травинки, ни звука, кроме ветра и далёкого грохота камнепада на соседнем хребте. — Что эти твои гоблины едят в этих горах? — проворчала Мирена, оглядывая безжизненный пейзаж. Она куталась в плащ — ей было холодно, и впервые в жизни Эйвен не разделял с ней этого ощущения. — Камни? — Ну, встретим — и узнаем, — ответил Эйвен. — Ты вообще знаешь, куда нам надо идти? — Нет. Я жду, когда нас найдут. Мирена остановилась. Повернулась. Посмотрела на него — тем взглядом, которым смотрела, когда он в десять лет заявил, что собирается приручить дикого горного козла. — Это просто великолепный план! — хмыкнула она. — Мы поднимаемся непонятно куда, не зная дороги, не зная, где эти гоблины, и ждём, пока нас найдут? А если найдут не те? А если найдут те, но не в настроении? А если... — Не ворчи, — сказал Эйвен. — Становишься похожа на тётушку. — Конечно я похожа на свою мать! — Мирена вскинула голову, и её рыжая коса мотнулась, как хвост рассерженной кошки. — Потому что моя мать — умная женщина, которая никогда бы не полезла в горы к великанам без плана! А ты, — она ткнула в него пальцем, — похож на привидение. Белый как полотно. Дышишь через раз. И делаешь вид, что всё в порядке, хотя вчера у тебя двенадцать минут не билось сердце. — Одиннадцать, — поправил Эйвен. — Двенадцать. Я считала. Не спорь с целительницей о числах. — Она огляделась. Нашла взглядом то, что искала — россыпь больших валунов, лежащих полукругом, образующих нечто вроде каменной чаши, закрытой от ветра. — Тебе нужно отдохнуть. Остановимся здесь, камни защищают от ветра. Если ты даже не знаешь, куда мы идём, — нам некуда торопиться. Эйвен хотел возразить. Открыл рот. Посмотрел на валуны. На небо — серое, низкое, с облаками, цепляющимися за вершины. На свои подрагивающие ноги. На мир, который снова подёрнулся дымкой по краям. — Ладно, — сказал он. Он опустился на землю у валуна, тяжело, с выдохом, в котором было всё, что он не позволял себе показывать на ходу: усталость, слабость, боль в груди, которая не была резкой, но была постоянной, как шум дождя по крыше. Прислонился спиной к камню. Закрыл глаза. Мирена действовала быстро, точно, без лишних движений, как действуют ведьмы для которых обустройство в диком месте так же естественно, как для птицы строительство гнезда. Собрала камни в круг. Нашла — непостижимым образом в этой каменной пустыне горсть сухого мха и несколько веточек карликового кустарника. Сложила костёр. Достала из мешка котелок, воду, травы. Огонь затеплился, маленький, упрямый, живой. Через десять минут — кружка, горячая, дымящаяся, пахнущая шиповником и ещё чем-то горьковатым и тёплым. — Пей, — сказала Мирена, сунув кружку ему в руки. — Пока горячий. Эйвен взял. Отпил. Тепло потекло внутрь — навстречу тому теплу, которое шло от плаща, — и они встретились, и стало хорошо. Мирена села рядом. Подтянула колени к груди. Посмотрела на него — долго, оценивающе, целительским взглядом, который считывал пульс и цвет кожи быстрее, чем слова. — Что бы ты делал, если бы я не пошла с тобой? — спросила она. — Справился бы. — Ты бы замёрз тут до смерти. Без костра, без отвара, без еды. Сидел бы под камнем и ждал своих гоблинов, пока не окоченеешь. — Замёрз бы, — кивнул Эйвен. Честно. Без спора. — Раньше — замёрз бы. Теперь плащ греет. Но без отвара и без тебя — да. Было бы тяжело. Мирена фыркнула. Но в её глазах — за ворчанием, за напускной суровостью — было тепло. То тепло, которое бывает между людьми, выросшими вместе, знающими друг друга до донышка. — Ты самая лучшая, — сказал Эйвен, тихо, искренне. — Спасибо, сестричка. Мирена не ответила. Отвернулась — быстро, но он успел увидеть, как блеснули глаза. Потом, не оборачиваясь: — Пей отвар. Весь. До дна. И спи. Я посторожу. Ночь в горах — другая, чем внизу. Нет сумерек. Нет плавного перехода. Солнце касается хребта — и исчезает, как задутая свеча. Темнота падает мгновенно — тяжёлая, плотная, горская, — и с ней приходит холод. Не тот, что живёт в жилах чёрных магов, — настоящий, горный, тот, что пробирается сквозь меха и камень и добирается до костей. Мирена спала у костра, свернувшись в клубок под плащом, рыжая голова на мешке с травами. Маленькая — в темноте, среди огромных валунов, под бесконечным небом — она казалась совсем маленькой. И Эйвен, глядя на неё, думал: я привёл её сюда. В горы. К гоблинам. К опасности. Её — Мирену, рыжую ведьмочку, которая в восемь лет кормила меня с ложки. Он не спал. Не потому что не хотел — тело требовало сна, каждая клетка кричала об отдыхе, — но что-то держало его на границе бодрствования. Чутьё. Паутина — не серебристая, не магическая, а та, что живёт в позвоночнике у каждого, кто вырос в горах. Ощущение чужого присутствия. Кто-то смотрел. Не враждебно. Не агрессивно. Просто — смотрел. Из темноты, из-за камней, из того пространства, которое было видимым для них, но невидимым для него. Внимательно. Оценивающе. Как смотрят на незваных гостей, решая — прогнать или принять. Эйвен коснулся руки Мирены. Она проснулась мгновенно — без вздоха, без вскрика, глаза открылись, тело напряглось. Ведьма. Дочь гор. — Тихо, — прошептал он. — Только не дёргайся. Нас нашли. Наблюдают. Мирена замерла. Её глаза — зелёные, яркие даже в темноте — метнулись по сторонам. Она не видела ничего. Но чувствовала — своей ведьмовской энергией, своим лесным чутьём, — да, кто-то рядом. Большой. Очень большой. — Я боюсь, — прошептала она. Честно, без стыда, потому что между ними не было места стыду. — А если они едят заблудившихся путников? — Не думаю, что им понравится на вкус вредная ведьма, — шепнул Эйвен. — Не шути. Мне страшно. — Мне тоже. Но они не нападают. Значит — думают. Это хороший знак. Те, другие, — не думают. Просто бросаются. — Как ты собираешься с ними говорить? — Мы изучали язык лунных гоблинов в академии. Надеюсь, у меня не слишком ужасное произношение. Мирена посмотрела на него — в темноте, при свете догорающего костра. На её лице было выражение, которое он хорошо знал: смесь ужаса и восхищения. — Ты выучил язык гоблинов, — прошептала она. — Нокс заставила. Четвёртый курс. Факультатив. Я был единственным на потоке, кто записался. — Конечно единственным. Эйвен медленно встал. Каждое движение — осторожное, плавное, без резкости. Повернулся — туда, где его тьма чувствовала присутствие. В темноту, в камни, в ночь. И заговорил. Язык лунных гоблинов был не похож ни на один человеческий язык. Он был — как горы: тяжёлый, каменный, рокочущий. Каждое слово — как удар валуна о валун. Каждый слог — как эхо в ущелье. Согласные — раскатистые, вибрирующие. Гласные — глубокие, гулкие, идущие из груди, из живота, из той глубины, где голос становится не звуком, а вибрацией. — Арх-тэлон ур-нахат, рум-горан, — сказал Эйвен. Приветствую хозяев этих гор. — Эйвен Тенвальд, кур-маг. Чёрный маг. — Тар-Мирена, лур-вельда. Моя сестра Мирена, лесная ведьма. — Рум-ахар тор калан, рум-тэлон тор анхат. Мы пришли поговорить и помочь, чем сможем. Его голос — тихий, ровный — звучал странно на этом языке. Слишком мягко. Слишком по-человечески. Как если бы ручей попытался говорить на языке горного обвала. Но — разборчиво. Понятно. Нокс была хорошим учителем. Тишина. Долгая, как тишина в горах бывает долгой — не пустая, а заполненная ветром, и камнем, и расстоянием. Потом — ответ. — Арх-тэлон ур-калат. Приветствуем путников. Голос шёл отовсюду — из камней, из темноты, из самих гор. Низкий, глубокий, вибрирующий, такой, от которого дрожала земля под ногами и мелкие камешки подпрыгивали. Голос существа, чьи лёгкие были размером с кузнечные мехи, а грудная клетка — как бочка. И из темноты — из-за валунов, из теней, которые оказались не тенями — выступили два силуэта. Мирена перестала дышать. Они были — огромными. Не просто большими, не просто высокими. Огромными. Каждый — на две головы выше Эйвена, а Эйвен был высоким человеком. Широкие — в плечах шире любого воина, которого Мирена видела, шире Гарета, шире Брана, шире кого угодно. Руки — длинные, мощные, с ладонями, в которых поместилась бы голова человека. Ноги — как стволы деревьев, тяжёлые, уверенные. Кожа — серая. Не мертвенно-серая, не болезненная — серая, как горная порода, как гранит, как скала. Грубая на вид — с трещинками, с узорами, похожими на разводы на камне, — но не безобразная. Странно гармоничная. Как гармонична скала, обточенная ветром. Лица — широкие, тяжёлые, с выступающими надбровными дугами и массивными челюстями. Черты — грубее человеческих, крупнее, проще. Нос — широкий, приплюснутый. Рот — большой. Но во всём этом была... правильность. Пропорциональность. Как в горах — ничего лишнего, ничего случайного. И глаза. Мирена увидела глаза — и забыла обо всём остальном. Серебряные. Сияющие. Узкие, миндалевидные, с вертикальными зрачками — и полные света. Не мутного, не звериного, — живого, глубокого, умного. Мудрого. Глаза существ, которые смотрели на мир задолго до людей и будут смотреть после. Одеты они были в кожу и меха — грубо выделанные, но ладно подогнанные, украшенные костяными бусинами и перьями горных орлов. На поясе одного — каменный нож, огромный, в человеческих руках сошедший бы за меч. Они стояли — двое великанов и двое людей — и смотрели друг на друга в свете догорающего костра. Серебряные глаза — на чёрные. Мудрость древнего народа — на юность человеческого. — Я очень рад встрече, — сказал Эйвен на их языке. Рокочущие слова давались ему с усилием, но он говорил — ровно, уважительно, с лёгким поклоном головы. — Мы не знали, куда идти, но всё-таки нашли вас. Или, вернее, вы нашли нас. Один из гоблинов — тот, что был чуть выше, с полоской белого меха на плече, — наклонил голову. Его серебряные глаза изучали Эйвена — медленно, внимательно, как изучают книгу на незнакомом языке. — Кур-маг, — сказал он. Чёрный маг. — Тар-лат ан кур. Ты несёшь тьму. Пауза. — Тар-лат ан нур-калат. И звёзды. Он видел. Не плащ — плащ был невидим. Но — тьму. Ту, что была в Эйвене, ту, что была родственна их собственной. — Рум-тор тал-анхат, — продолжил гоблин. Голос — низкий, гулкий, но в нём — забота. — Тор-ру ан хар-наг. Тор-вулат ан лур-каган. Пойдём с нами, маленький маг. Здесь не безопасно. Могут появиться лишённые разума. Маленький маг. Мирена поймала это слово — «тал-анхат», — и что-то в ней дрогнуло, потому что великан сказал это не снисходительно. Нежно. Как говорят о птенце, залетевшем в пещеру. Эйвен кивнул. Повернулся к Мирене. — Они приглашают нас с собой, — сказал он по-человечески. — Говорят, здесь опасно. Могут появиться те, безумные. — Я поняла «маленький маг», — сказала Мирена. Её голос дрожал — от холода, от страха, от восхищения, от всего сразу. — Они назвали тебя маленьким. Ты — для них маленький. — Для них все люди маленькие. — Это удивительно. — Она посмотрела на гоблинов — снизу вверх, запрокинув голову, как смотрят на горы. — Они... красивые. По-своему. Как скалы. Как ледники. — Собирай вещи, — сказал Эйвен. — Быстро. Мирена — быстрая, ловкая, привычная к сборам — свернула лагерь за три минуты. Костёр — затушен. Котелок — в мешок. Плащ — на плечи. Мешок — за спину. Эйвен сделал то же — медленнее, тяжелее, потому что тело всё ещё не слушалось, — но сделал. Они пошли. За двумя великанами, чьи шаги сотрясали камни, чьи серебряные глаза светились в темноте, как маяки, чьё дыхание было гулким и ровным, как дыхание самих гор. Мирена шла рядом с Эйвеном. Её рука нашла его руку — и сжала. Крепко. Как сжимают, когда боятся и доверяют одновременно. Эйвен сжал в ответ. Тёплыми пальцами. И горы приняли их — как принимают всех, кто приходит не с оружием, а с открытыми руками.