Глава 48. Зелёная долина

Они шли в ночи. Тропа — если это можно было назвать тропой — вилась между скалами, узкая, едва заметная, видимая только серебряным глазам их проводников. Для Мирены, привыкшей к лесным тропам, мягким и податливым, каждый шаг был испытанием: камни скользили под ногами, ветер толкал в спину, темнота была такой плотной, что вытянутую руку не видно. Гоблины шли легко. Для них эти скалы были домом — как для Мирены лес, как для рыбака море. Их огромные ноги находили опору там, где человеческие нашли бы только пустоту. Они двигались бесшумно — невозможно бесшумно для таких громадин, — как двигаются кошки, как двигаются тени. Потом — ступени. Тропа упёрлась в стену — отвесную, каменную, уходящую вверх в темноту. И в стене — ступени. Вырубленные в скале, древние, отполированные тысячами шагов. Широкие. Высокие. Очень высокие. Мирена остановилась. Посмотрела на первую ступень. Она доходила ей до пояса. — Эйвен, — сказала она. — Вижу, — ответил он. Ступени были сделаны для существ ростом в два с половиной человеческих. Каждая — по пояс взрослому человеку. Их были десятки, может сотни, уходящие вверх, в темноту, к чему-то, что скрывалось за гребнем скалы. Эйвен прикинул. Забраться на одну — можно. На десять — тяжело. На сто — с его сердцем, после вчерашнего — невозможно. Гоблин с белым мехом остановился. Посмотрел на людей — сверху вниз, с высоты своего роста. Его серебряные глаза скользнули по ступеням, потом — по маленьким фигуркам у подножия. И на его каменном лице появилось выражение, которое Эйвен не сразу опознал — потому что не ожидал увидеть его на лице великана. Мягкость. — Тор-вулат ан-хар, — сказал он. — Рум-лат тар-анхат. Ступени велики. Мы понесём маленьких. Он присел — одним движением, легко, как приседает взрослый перед ребёнком, — и протянул руки. Огромные. Серые. С ладонями, в которых человек поместился бы, как котёнок. Мирена посмотрела на руки. Потом — на Эйвена. Потом — снова на руки. — Он хочет нас нести, — сказала она. Не вопрос. Констатация. — Да, — сказал Эйвен. И — несмотря на всё, несмотря на усталость, и страх, и тяжесть последних дней — его губы дрогнули. — Как детей. — Я — взрослая ведьма, — сказала Мирена. — Инициированная. С дипломом. — Для них мы — дети. По росту — точно. — Эйвен Тенвальд, если ты расскажешь об этом кому-нибудь... — Никому. Обещаю. — Особенно Финну. — Особенно Финну. Мирена посмотрела на ступени. На гоблина с протянутыми руками. На ступени ещё раз. Вздохнула — глубоко, обречённо. — Ладно, — сказала она. — Ладно. Несите. Гоблин поднял её — бережно, осторожно, с такой аккуратностью, какой не ожидаешь от рук размером с корзину. Усадил на сгиб локтя — как сажают ребёнка. Мирена вцепилась в его меховой воротник, и её лицо — белое, с горящими веснушками — было лицом человека, который изо всех сил старается сохранить достоинство и понимает, что проигрывает. Второй гоблин поднял Эйвена. Его руки — тёплые, шершавые, пахнущие камнем и чем-то дымным — обхватили его мягко, поддерживая, как поддерживают хрупкую вещь. Эйвен оказался на уровне серебряного глаза — огромного, светящегося, с вертикальным зрачком — и на мгновение увидел в нём своё отражение. Маленький маг. Гоблины поднимались по ступеням — легко, ритмично, каждый шаг — удар по камню, гулкий и ровный, как барабан. Мирена, прижавшаяся к меховому плечу проводника, смотрела вниз — на ступени, пролетающие мимо, на темноту внизу, на маленький огонёк их потухшего костра, который становился всё дальше. — Эйвен, — прошептала она с соседнего гоблина. — Они тёплые. — Знаю. — Очень тёплые. Как... как печка. Живая печка. — Сияющая тьма — их естественная энергия. Она не холодит их, как нас. Она — греет. — Повезло, — пробормотала Мирена. — Им — повезло. Ступени кончились. Гребень скалы. Гоблины остановились на вершине — и Эйвен увидел. Долина. Зелёная. Среди серых гор, среди мёртвого камня, среди ледников и осыпей — зелёная долина. Круглая, как чаша, как ладонь, сложенная богами, — укрытая горами со всех сторон, защищённая от ветра, от холода, от мира. На дне — трава. Настоящая, зелёная трава, невозможная на такой высоте, невозможная в таком климате, и всё же — живая, густая, мягкая. Ручей — серебряный, извилистый, сбегающий со скал тонким водопадом. Деревья — не ели, не берёзы, а странные, незнакомые, с толстыми стволами и широкими кронами, серебристая листва мерцала в лунном свете. И — строения. Не дома — что-то среднее между домами и пещерами, вырубленные в скалах, окружающих долину, но с деревянными дверями, с окнами, затянутыми чем-то полупрозрачным, с дымом, поднимающимся из отверстий в камне. Огни — мягкие, серебристые — горели в окнах и у входов. Шкуры — на верёвках, на камнях, на сушилках. Инструменты — огромные, каменные, костяные. Поселение лунных гоблинов. Гоблины опустили их на землю — мягко, на траву, на настоящую зелёную траву, — и Мирена, коснувшись ногами, замерла. Её ведьмовская энергия потянулась к земле, к траве, к ручью — и долина ответила. Тихо, тепло, как отвечает мать на зов ребёнка. — Здесь... — прошептала Мирена. — Здесь всё живое. Сильнее, чем внизу. Как будто земля здесь... ближе. — Сияющая тьма, — сказал Эйвен. — Она питает долину. Как белая энергия питает человеческие поля. Только — тьма. Гоблины появлялись — из строений, из скал, из темноты. Не толпой — по одному, по двое, осторожно, с серебряными глазами, полными любопытства. Большие и поменьше — Эйвен с изумлением увидел детей, гоблинёнка ростом «всего лишь» с взрослого человека, который выглядывал из-за ноги матери и таращил серебряные глазища на маленьких пришельцев. Их вели через поселение — по тропинке, выложенной плоскими камнями, мимо строений, мимо очагов, мимо гоблинов, которые смотрели молча, не враждебно, но настороженно. Мирена шла рядом с Эйвеном, её рука в его руке. У дальней стены долины, где скала поднималась выше всего и образовывала естественный навес, — вход. Большой, даже по меркам гоблинов. Обрамлённый камнями, на которых были высечены знаки — старые, потёртые, серебрящиеся в лунном свете. Руны, понял Эйвен. Не человеческие. Их руны. Лунные. Проводник остановился. Обернулся. — Тал-горан, — сказал он. Шаман. — Рум-вулат горан-лат. Шаман ждёт. Они вошли. Пещера — нет, зал. Огромный, с потолком, теряющимся в темноте, с колоннами — естественными, каменными, отполированными до блеска. По стенам — рисунки. Древние. Серебряной краской — или энергией? — нанесённые на камень: горы, звёзды, луна, фигуры гоблинов, танцующие, охотящие, молящиеся. Тысячи лет истории на стенах одного зала. В центре — очаг. Не костёр — что-то другое. Камень, в котором горел огонь без дров: серебристое пламя, тихое, ровное, дающее тепло и свет. Тьма, превращённая в огонь. Эйвен чувствовал его — родственное, знакомое, как чувствуют дальнего родственника в толпе. И у очага — шаман. Он был огромен. Больше проводников — на голову, на две. Если бы он встал — а он сидел, скрестив ноги, на каменном возвышении у очага, — его голова коснулась бы потолка. Плечи — как горный хребет. Руки — как стволы старых деревьев, покрытые серой корой, с пальцами толщиной в запястье человека. На шее — ожерелье из костей и камней, и каждый камень светился серебром изнутри. На плечах — шкура белого горного зверя, огромная, тяжёлая. Лицо — старое. Не так, как стареют люди, — иначе. Глубже. Как стареют горы: не разрушаясь, а обретая. Морщины — как трещины в скале, глубокие, значимые. Тяжёлые, нависающие брови. Широкий, сомкнутый рот. И глаза — серебряные, но не просто серебряные. Ярче. Глубже. Глаза, в которых жили века. Шаман смотрел на них. Молча. Долго. Эйвен стоял перед ним — маленький, бледный, в невидимом плаще тьмы, — и чувствовал себя так, как чувствовал в восемь лет, когда впервые увидел Вариана. Только сильнее. Потому что Вариан был человеком, а шаман — нет. И мудрость в его глазах была не человеческой мудростью, а чем-то старше, глубже. Он поклонился. Не слегка — глубоко, от пояса, так, как кланяются тем, кого уважают. — Арх-тэлон ур-горан, — сказал он. Приветствую шамана. — Эйвен Тенвальд, кур-маг ан нур-калат. Чёрный маг звёздной тьмы. — Тар-Мирена, лур-вельда ан гор-тал. Моя сестра, лесная ведьма горных земель. Шаман слушал. Его серебряные глаза не мигали — гоблины, понял Эйвен, мигали гораздо реже людей. Это создавало ощущение, что тебя рассматривают, как камень рассматривает камень: без спешки, без суеты. Потом шаман заговорил. Его голос был — как гора, если бы гора могла говорить. Низкий, глубокий, вибрирующий — не в ушах, а в груди, в костях, в земле под ногами. Каждое слово — тяжёлое, как валун, и такое же вечное. — Рум-лат тар-лат, — сказал он. Мы видим тебя. — Тар-нур ан калат-горан. Твои звёзды знакомы. — Пауза. — Кур-ан мар-лат. Нур-ан тал-лат. Кур-горан-лат тар-аг? Тьма велика. Звёзды малы. Зачем пришёл, маленький? Эйвен выпрямился. Посмотрел в серебряные глаза — снизу вверх, с высоты своего роста, который казался здесь ростом ребёнка, — и заговорил. На их языке, медленно, тщательно подбирая слова. — Кур-горан ур-вельда мар-лат тор рум, — сказал он. Госпожа тьмы явилась мне. — Тар-аг ан мар-вулат. Она показала горе. — Тар-лат ан рум-тал, вул-горан ан кур-наг. Ваши братья лишены разума, превращены в зверей. Шаман не шевельнулся. Но его глаза — изменились. Серебро в них потемнело, как темнеет небо перед грозой. — Рум-лат, — сказал он. Мы знаем. — Тяжело. Как камень, падающий в воду. — Кур-горан тор ан-хат рум, — продолжил Эйвен. Госпожа просила помочь вам. — Тар-аг ан лат-кур вул-наг. Найти того, кто это делает. — Рум-лат ан тал-горан? Вул-горан-наг? Вы знаете — кто? Что случилось? Шаман молчал. Долго. Серебряное пламя очага потрескивало — единственный звук в тишине зала. Потом он протянул руку. Огромную, серую, тяжёлую. Раскрыл ладонь — и на ней лежал камень. Маленький, чёрный, с трещиной посередине, из которой сочился тусклый, грязноватый свет. Не серебряный. Гнилой. — Вул-ан наг-тор, — сказал шаман. Это — болезнь. — Тор-аг ан кур-нахат, лур-горан ан нур-вулат. Приходит из земли, из глубины, из тех мест, где тьма не спит, а гниёт. Он посмотрел на камень в своей руке — и в его глазах, древних, мудрых, — была боль. — Рум-тал ан тор-наг. Рум-тал... тор-вулат. Наши дети идут туда. Наши дети... не возвращаются. Он закрыл ладонь. Камень исчез. — Горан-наг ан вул-тор, — продолжил шаман. — Вул-ан маг-лат, кур-тал ан наг. Тот, кто делает это — не гоблин. Он — маг. Человек. Серебряные глаза нашли Эйвена. — Кур-маг. Ан наг-кур. Чёрный маг. Но — больной. Гнилой. Эйвен почувствовал, как холод — не физический, плащ грел, — холод понимания пробирается по позвоночнику. — Тар-лат ан вул-горан? — спросил он. Вы видели его? — Наг, — ответил шаман. Нет. — Тор-аг ан кур-наг, лур-мар ан вул-тор. Он прячется за гнилой тьмой, за тенью того, кто не жив и не мёртв. Шаман наклонился вперёд — тяжело, медленно, как наклоняется гора, — и его лицо оказалось ближе к Эйвену, и серебряные глаза были огромными, и в них горело пламя. — Тар-лат ан наг-горан, тал-маг? Лур-Праг ан тор-вулат? Ты знаешь это имя, маленький маг? Лорд Праха? — Лат, — ответил Эйвен. Знаю. Шаман выпрямился. Вздохнул — и от его вздоха серебряное пламя в очаге качнулось, и тени на стенах шевельнулись, и древние рисунки — танцующие, охотящие, молящиеся гоблины — на мгновение показались живыми. — Рум-тал ан тор-вулат ан кур-наг, — сказал он. — Рум-тал ан тор-аг ан мар-вулат. Наг-аг ан тор-кур, наг-вулат ан тор-лат. Наши дети уходят и не возвращаются. Наши охотники ищут и пропадают. Он берёт их — одного за другим. Забирает разум. Оставляет только ярость. — Вул-горан-наг? — спросил Эйвен. Где? — Кур-нахат. Лур-горан ан тор-мар. Вул-ан наг-тор, кур-горан ан Праг-вулат. На севере. Глубоко в горах. Там, где тьма гниёт. Где Лорд Праха ближе всего к поверхности. Шаман замолчал. Смотрел на Эйвена — сверху вниз, через расстояние, которое было не только ростом, но и возрастом, опытом, мудростью. — Тал-маг, — сказал он наконец. — Тар-аг ан кур-горан. Тар-нур ан калат. Тар-кур ан мар. Тар-вулат... тал. Маленький маг. Ты несёшь звёзды. Ты несёшь тьму. Ты несёшь — надежду. Пауза. Тяжёлая. — Кур-тал тар-аг ан тор-вулат? Тар-лат ан тал. Тал ан кур-мар. Но что ты можешь? Ты — мал. А зло — велико. Эйвен стоял перед шаманом — маленький, бледный, с повреждённым сердцем, с невидимым плащом на плечах, с браслетом побратима на запястье, — и знал, что шаман прав. Что он мал. Что зло — велико. Что один восемнадцатилетний маг не может остановить армию, и магию Лорда Праха, и чёрного мага, которого не видит даже богиня. Но он стоял. И отвечал — ровно, тихо, на чужом языке, который давался ему с трудом, но в который он вкладывал всё, что имел. — Тал-аг ан кур-мар, — сказал он. Я знаю, что мал. — Кур-тал рум-аг ан тор-вулат, наг-аг ан рум-лат. Но малое не значит — бесполезное. — Рум-аг ан горан-тор мар-лат. Кур-аг рум-вулат ан тал-аг. Мне дала задание Госпожа. Я сделаю всё, что в моих силах. — Наг-аг ан тал. Кур-аг ан рум-наг. Может — не хватит. Может — я не справлюсь. Он поднял голову. Посмотрел в серебряные глаза — прямо, без страха. — Кур-аг ан тор-вулат. Наг — кур-аг ан тор-лат. Но я попробую. Или — умру, пытаясь. Тишина. Шаман смотрел на него. Долго. Пламя очага горело ровно, и серебряные тени танцевали на стенах, и древние рисунки — гоблины, танцующие под звёздами, — мерцали, как живые. Потом шаман улыбнулся. Это было — как если бы улыбнулась гора. Медленно, тяжело, с трещинами, которые оказались не трещинами, а морщинами смеха, и его серебряные глаза потеплели, и в них, за мудростью веков, мелькнуло что-то простое, человеческое, узнаваемое. — Тал-маг, — сказал он. — Кур-горан ан нур-калат тор-вулат тар-лат. Тар-аг — тал-горан ан кур-мар. Кур-аг — тал ан кур-нур. Маленький маг. Госпожа выбирает странно. Ты — мал, как камешек в лавине. Но лавина начинается с камешка. Он протянул руку — огромную, серую — и коснулся головы Эйвена. Осторожно. Кончиками пальцев. Как трогают что-то хрупкое и ценное. — Рум-тор ан тор-анхат, — сказал шаман. — Рум-вулат горан ан тор-лат. Рум-тал тор-аг, тал-маг. Кур-аг рум-вулат ан рум-тал. Оставайтесь. Отдохните. Мы расскажем всё, что знаем, маленький маг. А потом — мы пойдём вместе. Вместе. Эйвен выдохнул, как выдыхает тот, кто нёс тяжесть и вдруг обнаружил, что кто-то подставил плечо. — Вул-горан, — сказал он. Спасибо. — Рум-аг ан мар-горан. Мы очень благодарны. Мирена стояла рядом — маленькая, рыжая, с огромными зелёными глазами, не понимавшая ни слова из рокочущего разговора, но понимавшая — чутьём, сердцем, ведьмовским даром — всё. Она видела, как шаман коснулся головы Эйвена. Видела его улыбку — горную, каменную, тёплую. И видела, как плечи Эйвена — напряжённые, натянутые, как тетива, — наконец расслабились. — Что он сказал? — прошептала она. — Что мы останемся, — ответил Эйвен. — И что они пойдут с нами. Мирена посмотрела на шамана. Снизу вверх. Далеко вверх. На его серебряные глаза, на улыбку в трещинах каменного лица. Потом — поклонилась. Низко, от пояса, так, как кланяются тем, кого уважают. Шаман наклонил голову в ответ. И сказал — на человеческом языке, тяжело, с акцентом, но разборчиво: — Добро... пожаловать... рыжая маленькая. Мирена вздрогнула. Потом — засмеялась. Тихо, неудержимо, прижав руки к губам. — Он знает наш язык, — выдохнула она. — Шаманы живут долго, — сказал Эйвен. — Очень долго. Серебряное пламя в очаге горело ровно. Древние рисунки танцевали на стенах. И в зелёной долине, укрытой горами, два маленьких человека стояли перед древним великаном, и между ними было то, что бывает между теми, кто встретился на пороге беды и решил встретить её вместе. Не дружба — рано. Не доверие — ещё нет. Надежда. Маленькая, как камешек. Но лавина — начинается с камешка.