Глава 50. Маленькие гости

Дом, который им отвели, был вырублен в скале на краю поселения — уютный, тёплый, с круглыми окнами, затянутыми тонкой кожей, пропускающей мягкий свет. Серебряный очаг горел в центре — тихий, ровный, дающий тепло без дыма. На стенах — шкуры. На полу — мох, густой, мягкий, пружинящий под ногами. Всё было огромным. Стол доходил Эйвену до груди. Стул — а вернее, каменная скамья с меховой подушкой — был такой высоты, что Мирена, забравшись на него, болтала ногами в воздухе, не доставая до пола. Кровать — одна, но размером с поляну — могла вместить шестерых людей. Кружка, которую им принесли с горячим отваром, была размером с котелок, и Мирена держала её двумя руками, как ребёнок держит горшок. — Я чувствую себя трёхлетней, — сказала Мирена, сидя на краю скамьи, болтая ногами и отпивая из кружки размером с её голову. — Мне нужен стульчик. И слюнявчик. И ложка с короткой ручкой. — Ты помещаешься в кружку, — заметил Эйвен. Он стоял у стола — ему было проще стоять, чем забираться на скамью, — и изучал карту, нарисованную шаманом на куске выделанной кожи. Карта была прекрасной: горы, ущелья, долины, — но масштаб предполагал, что читатель сможет охватить её одним взглядом. Для гоблина это было просто. Для Эйвена — карта была размером со стол. — А ты стоишь у стола, который тебе по грудь, и делаешь вид, что так и надо, — парировала Мирена. — Так и надо. Я работаю. — Ты работаешь стоя, потому что не можешь залезть на стул. — Я могу залезть на стул. — Ну залезь. Эйвен посмотрел на скамью. Скамья была высотой ему по пояс. Он посмотрел на Мирену. Мирена подняла бровь. — Я предпочитаю стоять, — сказал он с достоинством. Гоблины относились к ним — бережно. Это было единственное слово, которое подходило. Бережно, как относятся к чему-то маленькому, хрупкому и невыносимо ценному. Когда гоблин приносил им еду — а еда оказалась неожиданно вкусной: жареное мясо горных козлов, корнеплоды, запечённые в углях, и странные сладкие грибы, растущие на серебряных деревьях, — он ставил блюдо на стол с такой осторожностью, как будто боялся, что от сотрясения люди упадут. Когда гоблинка — высокая, широкоплечая, с серебряными глазами и ожерельем из речных камней — пришла проверить, удобно ли гостям, она наклонилась к Мирене и говорила очень тихо, почти шёпотом. Мирена не понимала слов, но понимала интонацию. Так говорят с младенцами. — Эйвен, — сказала Мирена после того, как гоблинка ушла, пятясь и кланяясь. — Она мне одеяло подоткнула. Мне — взрослой ведьме — подоткнула одеяло. Как маленькой. — Ты для неё и есть маленькая, — сказал Эйвен. — Мы для них — как дети. — Ты мог бы хоть немного возмутиться. — Зачем? Одеяло тёплое. Но дети гоблинов — дети были другими. Они пришли на второй день. Три гоблинёнка — «маленькие» по меркам своего народа, то есть ростом с взрослого человека. Один — мальчик, коренастый, с широким любопытным лицом и серебряными глазами, горящими, как два маленьких луны. Две девочки — худенькие, длиннорукие, с серой кожей, отливающей лёгким серебром. Они стояли в дверях — три великана-ребёнка — и таращились на людей с тем бесстыдным, восторженным любопытством, которое бывает только у детей, вне зависимости от расы. Потом мальчик сказал что-то — быстро, на своём рокочущем языке, — и Эйвен перевёл: — Он говорит, что мы очень красивые. — Что? — переспросила Мирена. — Красивые. Как... — Эйвен прислушался, подбирая перевод, — как куколки, которых вырезают из дерева. Мирена открыла рот. Закрыла. Одна из девочек шагнула вперёд — робко, но решительно — и протянула огромную серую руку к Мирене. Её пальцы — толстые, каждый размером с запястье Мирены — коснулись рыжих волос. Осторожно. Благоговейно. Как трогают чудо. — Калат-нур! — выдохнула девочка. И повернулась к подругам, и затараторила — быстро, восхищённо, брызжа серебром из глаз. — Она говорит, что у тебя волосы мягкие, — перевёл Эйвен. — Мягче, чем мех горного лиса. И цвета огня. Она никогда не видела огненных волос. — Ой, — сказала Мирена. И покраснела — впервые за всё время в горах. Мальчик подошёл к Эйвену. Посмотрел снизу... нет, на одном уровне, потому что гоблинёнок был такого же роста. Потом — протянул руку и потрогал его волосы. Чёрные, длинные, собранные в хвост. — Кур-нур! Лат-ан-калат! — сказал он. — Тёмные, как наши, — перевёл Эйвен. — Но мягкие. Очень мягкие. У гоблинов, — пояснил он Мирене, — волосы жёсткие. Наши для них — как... шёлк. — Как шёлк, — повторила Мирена. Девочка-гоблин сидела рядом с ней и перебирала рыжие пряди с таким выражением лица, какое бывает у человеческих детей в лавке с игрушками. — Эйвен, она меня гладит. — Наслаждайся. Ты — первый человек, которого они видят. — А ты — второй. — Я — второй. Мальчик тем временем обнаружил браслет на запястье Эйвена. Золотой, мерцающий, тёплый. Коснулся его пальцем — и отдёрнул руку. — Нур-калат! — сказал он. — Вул-аг? Кур-тор? — Он спрашивает, что это, — перевёл Эйвен. — Почему оно горит и стучит. — Скажи ему, — предложила Мирена. Эйвен посмотрел на мальчика. На его серебряные глаза — яркие, любопытные, живые. На его лицо — грубое, каменное, но детское, открытое. — Тор-аг ан кур-вулат, — сказал он. Это — связь. — Рум-тал ан тор-горан, мар-маг ан нур-калат. Мой брат далеко, но я слышу его сердце. Мальчик замер. Его серебряные глаза стали огромными — ещё огромнее, чем были. — Тар-лат ан горан-тор! — прошептал он с восхищением. — Тал-маг ан кур-нур! У тебя брат-сердце! Маленький маг умеет любить! Эйвен моргнул. Перевёл для Мирены. — Он сказал, что у меня «брат-сердце», — сказал он. — Это... кажется, у них есть для этого отдельное слово. — Конечно есть, — сказала Мирена тихо. — Конечно есть. К вечеру второго дня Эйвен и Мирена сидели у очага — на полу, потому что на полу было удобнее, чем на мебели для великанов, — и у обоих были косички. Это произошло постепенно. Сначала девочки попросили — робко, через Эйвена, который переводил — потрогать волосы ещё раз. Потом — расчесать. Потом — заплести. У них были бусины — костяные, каменные, деревянные, раскрашенные в яркие цвета: красный, синий, зелёный, золотой. Бусины для гоблинов были крошечными — украшения для тонкой работы. Для человеческих волос — в самый раз. Мирена сдалась первой. Она сидела, а три гоблинёнка сидели вокруг неё — на полу, скрестив ноги, — и их огромные серые пальцы с невероятной ловкостью и нежностью плели тонкие косички из рыжих прядей, вплетая бусины — красные, золотые, зелёные, — и восторженно переговаривались. — Я похожа на праздничное дерево, — сказала Мирена, когда Эйвен покосился на неё. Семь косичек торчали в разные стороны. Бусины позвякивали при каждом движении головы. — Тебе идёт, — сказал Эйвен. — Не смейся. — Я не смеюсь. — Ты смеёшься внутри. — Внутри — может быть. Потом мальчик повернулся к Эйвену. Посмотрел на его волосы — чёрные, длинные, свободные. Поднял бусину — синюю, яркую, как небо. Вопросительно. Эйвен посмотрел на бусину. На мальчика. На его серебряные глаза — просящие, сияющие. — Ладно, — сказал он. — Ха! — торжествующе воскликнула Мирена. — Высший маг с косичками! Альден бы умер от восторга! — Альден никогда об этом не узнает. — Конечно узнает. Я расскажу. — Мирена. — Расскажу. Подробно. С деталями. И жестами. И бусинами в качестве доказательства. Мальчик тем временем увлечённо плёл — его толстые серые пальцы двигались с поразительной ловкостью, вплетая в чёрные пряди синие и серебряные бусины. Девочки бросили Мирену и переключились на Эйвена — его волосы были длиннее, и в них помещалось больше бусин. Через час Эйвен Тенвальд, глава рода, высший чёрный маг, носитель плаща тьмы и крыльев, сидел на полу гоблинского дома с двенадцатью косичками, украшенными синими, серебряными и золотыми бусинами, и маленький гоблин отступил на шаг, чтобы полюбоваться работой, и сказал: — Калат! Тал-маг ан нур-калат! — Он говорит «красиво», — перевела Мирена, которая набралась слов. — «Маленький маг красивый». — Спасибо, — сказал Эйвен мальчику. — Вул-горан. Мне тоже нравится. Мальчик просиял — буквально: его серебряные глаза вспыхнули ярче — и убежал, крича что-то остальным детям. Видимо — хвастаться. Мирена посмотрела на Эйвена. На его бледное лицо — и косички с бусинами. На его серьёзные чёрные глаза — и синюю бусину, болтающуюся у виска. На плащ тьмы — невидимый, но ощутимый — и костяную бусину в форме звёздочки, вплетённую над левым ухом. — Эйвен, — сказала она. — Да? — Если мы спасём мир, — сказала она, — я потребую, чтобы в летописи тебя нарисовали именно так. С косичками. — Убью. — Не убьёшь. У тебя слишком хорошее настроение. Впервые за неделю. Она была права. Он улыбался.