Глава 51. Оскверненный родник

Совет состоялся на пятый день. Шаман, Эйвен и четверо старейшин — шаманы поменьше, но не менее древние — сидели у серебряного очага в большом зале. Карта — огромная, на куске кожи — лежала между ними. Эйвен стоял у края карты, потому что сидеть на гоблинских скамьях означало болтать ногами в воздухе и терять авторитет. — Тор-вулат ан наг-кур, — говорил шаман, водя пальцем по карте. Здесь — ближайшее логово искажённых. Его палец — толщиной с руку Эйвена — остановился на ущелье, нарисованном к северо-востоку от долины. — Наг-горан ан тор-лат. Кур-тал рум-аг... горан ан тор-кур. Там пропали двое наших. Мы... чувствуем что-то тёмное. Эйвен изучал карту. Его тьма — серебристая, лунная — тянулась к северо-востоку, ощупывая горы, как пальцы ощупывают стену в темноте. Он чувствовал — далеко, на границе восприятия — пульсацию. Не чистую. Не здоровую. Гнилую. Как биение больного сердца. — Мне нужно увидеть это поближе, — сказал он. — Изучить, что именно делает их такими. Если я пойму механизм — может быть, смогу его разрушить. Шаман посмотрел на него. Серебряные глаза — тяжёлые, мудрые. — Тор-кур ан наг-вулат, тал-маг, — сказал он. Там опасно, маленький маг. — Кур-горан тор-аг ан лат-наг. Даже наши шаманы не могут там колдовать. — Я знаю. Но я должен. Иначе мы не узнаем, как их спасти. Долгое молчание. Шаман переглянулся со старейшинами. Рокочущие слова — быстрые, тихие, между ними. Потом — кивок. — Рум-тор ан тор-вулат, — сказал шаман. Мы пойдём с тобой. — Рум-аг ан тор-горан. Наг-аг ан тал-кур. Я и четверо сильнейших. Не один. Никогда один. — Мирена останется здесь, — быстро сказал Эйвен. — Она мне нужна здесь. Живая и невредимая. На случай если что-то пойдёт не так и кто-то должен будет позаботиться о раненых. Он сказал это шаману, но думал — о Мирене. О том, как она двенадцать минут вдыхала в него жизнь. О том, что если это повторится — ей нужно быть в безопасности. Нужно быть — той, кто дождётся и вылечит. Мирена, когда он сообщил ей, долго молчала. Потом сказала: — Возвращайся целым. — Обещаю. — Ты всегда обещаешь и никогда не выполняешь. — На этот раз — выполню. — Врёшь. — Вру. Но постараюсь. Они вышли на рассвете — Эйвен и пятеро шаманов. Зрелище было странным: пять великанов и один человек, идущие по горной тропе. Шаманы несли посохи — каменные, высотой в два человеческих роста, покрытые лунными рунами. Эйвен шёл между ними — маленький, чёрный, в невидимом плаще, — и его шаги были четырьмя к каждому их одному. Шаман, старший, шёл рядом с ним — адаптируя шаг, укорачивая, чтобы маленький маг не бежал. Маленькая забота. Большая нежность. Ущелье открылось к полудню. Эйвен почувствовал его раньше, чем увидел. Его тьма, серебристая, звёздная, чистая, столкнулась с чем-то... другим. Тьмой гнилой, тяжёлой, пахнущей не камнем и временем, а распадом, прахом. — Стойте, — сказал он. Остановился. Закрыл глаза. Его серебристые нити потянулись вперёд — осторожно, как щупальца, — и нащупали. Формацию. Структуру из оскверённой энергии, вбитую в землю, в камень, в саму ткань горы. Она пульсировала — ритмично, тяжело, как пульсирует нарыв. И в центре — родник. Источник чёрной энергии, такой же, как тот, что Эйвен открыл под своим замком. Только этот — был болен. Отравлен. Энергия Лорда Праха текла через него, как яд через кровь, и превращала чистую тьму в гниль, и гниль растекалась по формации, и формация заражала всё вокруг. Гоблинов в том числе. Формация была ловушкой. Она звала, тихим, подсознательным зовом, который лунные гоблины, дети тьмы, не могли не услышать. Они приходили и формация вбирала их, пропускала через себя и выплёвывала обратно с мёртвыми глазами, без разума, без памяти. — Я понял, — сказал Эйвен. Открыл глаза. Посмотрел на шамана. — Вокруг логова формация. Магическая структура, подключённая к роднику чёрной энергии. Родник отравлен — в нём энергия Праха. Формация использует отравленный родник, чтобы превращать ваших людей. Это... как болезнь. Источник заражён и от него заражается всё вокруг. — Тор-вулат ан наг-кур? — спросил шаман. Можно вылечить? Эйвен молчал. Думал. Его серебристая тьма ощупывала формацию — нить за нитью, узел за узлом. Сложная. Очень сложная. Работа мастера, того, кто знал чёрную магию глубоко, извращённо, изнутри. Но мастера, который использовал чужие инструменты. Энергия Праха не его. Она заёмная. А формация — его работа, но она опирается на родник. Убери родник и формация рассыплется. — Мне нужно попасть в центр, — сказал он. — К роднику. Я разобью формацию, очищу источник и попробую провести очищение гоблинов. Шаман смотрел на него. Долго. — Кур-горан ан наг-тор, — сказал он. В центре — безумные. — Рум-лат ан тор-кур. Наг-аг ан кур-горан. Их десятки. Может — больше. — Знаю. Вы прикроете меня. Оттянете внимание. Мне нужно только время — добраться до родника и очистить его. Остальное — сделает чистая энергия. — Кур-горан ан тор-вулат ан наг, тал-маг. Рум-тор ан кур-наг... лат-тор. Наша магия не работает в искажённом поле, маленький маг. Мы будем... слабы. — Я знаю, — повторил Эйвен. — Мне не нужна ваша магия в полную силу. Мне нужны ваши тела. Ваша сила. Физическая. Задержите их. Мне хватит нескольких минут. Шаман посмотрел на четверых. Четверо посмотрели на шамана. Рокочущие слова — быстрые, короткие, военные. Потом — кивок. Все пятеро. Одновременно. — Рум-тор, — сказал шаман. Идём. Ущелье было узким. Стены — отвесные, чёрные, блестящие. На дне — камни, острые, покрытые чем-то тёмным и скользким. И — запах. Не физический, магический. Запах гнили, распада, болезни. Сияющая тьма внутри Эйвена содрогнулась от отвращения. Он чувствовал формацию — плотнее, ближе, тяжелее с каждым шагом. Она давила — не на тело, на магию. Его серебристые нити, обычно текучие и послушные, становились вязкими, неповоротливыми. Как будто воздух загустел. Как будто сама тьма — его тьма, родная, звёздная — сопротивлялась движению. Шаманы чувствовали то же самое. Их серебряные глаза потускнели, как тускнеет луна за облаками. Их посохи, обычно мерцающие рунами, горели вполсилы. — Рядом, — сказал Эйвен. Они вышли из ущелья — и увидели логово. Котловина. Круглая, как чаша, как воронка. На дне — родник. Не серебряный, не чистый — чёрный, бурлящий, извергающий густую жижу, которая не была водой и не была магией, а была чем-то средним: жидкой гнилью, жидким прахом. От родника шли линии — вбитые в камень, прожжённые в скальной породе, — расходящиеся лучами, как спицы колеса. Формация. Живая, пульсирующая, дышащая. И вокруг — гоблины. Искажённые. Десятки. Может — сотня. Они сидели, стояли, лежали — без цели, без смысла, без мысли. Серая кожа — потемневшая, с прожилками чёрного. Глаза — мутные, тусклые. Они не двигались. Не ели. Не спали. Просто — существовали. Как существуют камни. Как существует пыль. Но Эйвен знал, стоит ему войти в формацию, стоит роднику почувствовать угрозу, они оживут. Все. Одновременно. И превратятся из неподвижных статуй в бешеных зверей. — Рум-лат, — прошептал шаман. Наши. Его голос, обычно гулкий, как гром, был тихим, хриплым. В нём была боль, та же, что в голосе Госпожи, когда она говорила: «Он извращает моих детей.» — Рум-тал... рум-горан... Наши дети... наши братья... Эйвен положил руку на его огромное предплечье. Ладонь, маленькая, белая, на серой коже. — Мы их вернём, — сказал он. — Я обещаю. Он не знал, может ли обещать. Не знал, получится ли. Но сказал, потому что шаман смотрел на своих безумных собратьев и в его серебряных глазах стояли слёзы, тяжёлые, медленные, как капли ртути. — Готовы? — спросил Эйвен. Шаманы встали. Пятеро великанов, с посохами, с каменными лицами, с потускневшими глазами. Готовые идти в поле, которое душило их магию, против собратьев, которых они любили. Потому что маленький маг попросил. — Я лечу к роднику, — сказал Эйвен. — Напрямую. Сверху. Они кинутся ко мне. Задержите их. Столько, сколько сможете. Мне нужно время — очистить источник. Когда формация рухнет — я проведу очищение. — Тал-маг, — сказал шаман. — Тор-кур ан наг-вулат. Наг-лат ан тор-горан. Будь осторожен. Не умирай. — Рум-тал ан тор-вулат. Наши дети тебе верят. Эйвен кивнул. Расправил плечи. Закрыл глаза. И выпустил крылья. Они развернулись — серебристо-чёрные, из лунного света, из звёздной тьмы, — огромные, размахом шире его роста вдвое, мерцающие, живые. Шаманы отступили. Они видели крылья — крылья тьмы, дар Госпожи, — и узнавали. Их губы шевелились — молитва? Приветствие? Имя, которое люди не знали? Эйвен оттолкнулся от земли — и взмыл. Котловина взорвалась. Он рухнул вниз — стрелой, серебряной молнией, — к роднику, к центру формации, — и искажённые гоблины ожили. Все. Одновременно. Как куклы, в которых вдохнули жизнь. Мутные глаза вспыхнули. Пасти раскрылись. И рёв десятков глоток, одновременный, оглушающий, от которого содрогнулись стены котловины обрушился на мир. Они кинулись к нему — все, отовсюду, лавиной серых тел, когтей, зубов. Эйвен бил на лету — волнами энергии, серебристыми, широкими, не убивающими, а отбрасывающими. Гоблинов сносило — десятками, они летели назад, падали, вставали, бежали снова. Но он не пытался их уничтожить. Он расчищал путь. К роднику. Шаманы ударили с краю. Без магии — магия не работала, поле давило, глушило, — но с физической силой, которая не нуждалась в заклинаниях. Пять великанов — каждый втрое больше обезумевших собратьев — врезались в толпу, как скалы врезаются в поток. Посохи били — тяжело, оглушающе, не ломая, а сбивая с ног. Шаман — старший, самый огромный — схватил двоих искажённых за шиворот и отшвырнул, как котят. — Рум-тал! — ревел он. — Рум-тал, тор-горан! Лат-ан-кур! Наши дети! Наши дети, остановитесь! Это мы! Они не слышали. Не могли. Разум был вырван, и на его месте — только ярость, только голод, только формация, приказывающая: убить, разорвать, уничтожить. Эйвен достиг родника. Приземлился — тяжело, неловко, крылья сложились за спиной. Родник бурлил у его ног — чёрная жижа, вонючая, густая, пульсирующая энергией Праха. От неё шло — тепло? Нет. Жар. Гнилой, болезненный жар, как жар от гноящейся раны. Он опустился на колени. Положил руки на камень — на край родника, на прожжённые линии формации. Закрыл глаза. И начал. Его серебристая тьма потекла в родник — вниз, в глубину, через слои гнили и праха, к тому месту, где чистая чёрная энергия ещё существовала, придавленная, задушенная, но живая. Он чувствовал её — далеко, глубоко, как чувствуют родник под толщей земли: по вибрации, по теплу, по чему-то, что было правильным в этом море неправильного. Я здесь, — подумал он. — Я пришёл. Держись. Родник ответил. Слабо, едва ощутимо — пульсация, как стук сердца, погребённого заживо. Чистая тьма, придавленная прахом, как придавливают угли золой. Нужно убрать прах. Нужно — вычистить. Как вычищают рану. Как... Он начал. Серебристая тьма — его тьма, звёздная, лунная, — текла в родник и обволакивала прах, и отделяла его, и выталкивала наверх. Медленно. Мучительно медленно. Прах сопротивлялся — он был вбит глубоко, укоренён, пророс в саму ткань родника. Вырывать его — было как вырывать сорняк, проросший через фундамент: можно, но больно, и долго, и требует силы, которой... Искажённые гоблины обезумели. Родник дрогнул — и формация послала сигнал, и все гоблины в котловине взревели — одновременно, яростно, — и кинулись к нему. Не к шаманам. К нему. К маленькому человеку, стоящему на коленях у родника, с руками на камне. Эйвен не мог остановиться. Если остановится — прах заполнит очищенное, и всё — сначала. Он поставил щит — серебристый, звёздный, мерцающий, — не отрывая рук от камня, не открывая глаз, одной лишь волей, одним лишь плащом тьмы, который был частью него. Щит встал куполом, над ним, вокруг него. Первый гоблин ударил в него кулаком, щит выдержал и гоблин отлетел. Второй. Третий. Десятый. Они колотили, яростно, бешено, и от каждого удара щит дрожал, и Эйвен чувствовал каждый удар, как удар по собственным рёбрам. Шаманы бились. Они перехватывали гоблинов, удерживали, отбрасывали. Старший шаман один сдерживал пятерых, его огромные руки прижимали обезумевших собратьев к земле, и он говорил тихо, упрямо, как говорят с больным в бреду: — Рум-тал, рум-тал, лат-ан-кур, рум-тал... Наши дети, наши дети, остановитесь, наши дети... Эйвен чистил родник. Слой за слоем. Прах — наверх, чистая тьма — на свободу. Его серебро горело — ярко, яростно, — и прах отступал, шипя, корчась, как корчится паразит, извлечённый из тела. Кинжал. Он не увидел его — почувствовал. Острая, раскалённая боль в левом плече. Что-то пробило щит — маленькое, быстрое, брошенное с такой силой, что серебристый купол не успел среагировать. Кинжал — костяной, чёрный, покрытый чем-то липким — вошёл в плечо по рукоять. Боль — пронзительная, белая, обжигающая — прострелила его от плеча до кончиков пальцев. И вместе с болью — холод. Не тот, от которого его спасал плащ. Другой. Яд на кинжале — прах в жидкой форме — потёк по крови, по жилам, к сердцу. Нельзя останавливаться. Нельзя. Если остановлюсь — всё зря. Он не остановился. Не открыл глаз. Не вскрикнул. Просто — стиснул зубы так, что они заскрипели, и продолжил. Серебро текло в родник — из него, из его крови, из его жизни. Прах выходил — медленнее, потому что теперь прах был и в нём, и он боролся на два фронта. Кровь текла по руке — горячая, быстрая. Яд — по жилам, к сердцу. Шрамы на сердце — те, старые, неубираемые — заныли, как ноют они всегда, когда слишком много, слишком тяжело. Не сейчас. Не сейчас. Ещё немного. Ещё... Родник дрогнул. Вздохнул. И — очистился. Чистая чёрная энергия хлынула из глубины — мощная, яркая, живая, — и вымыла остатки праха, как река вымывает грязь после ливня. Линии формации — те, что были прожжены в камне, — вспыхнули серебром и погасли одна за другой, как гаснут угли, когда заливают водой. Формация рассыпалась — не с грохотом, не со взрывом, а с тихим вздохом, как вздыхает больной, когда лихорадка отступает. Эйвен открыл глаза. Мир плыл. Двоился. Его плечо горело. Яд полз по жилам. Но — родник был чист. Формация — мертва. Оставалось — последнее. Он встал. Шатаясь. Кровь текла по левой руке, капая на камень. Правая — поднялась. Он собрал — всё, что осталось. Всю серебристую тьму, весь лунный свет, все звёзды. Собрал — и отпустил. Заклинание очищения. Оно пошло — кругом, волной, от него во все стороны, как расходятся круги на воде. Мягкий серебристый свет коснулся каждого гоблина в котловине. Каждого. Одновременно. И гоблины — замерли. Как замирает зверь, которого разбудили посреди сна. Мутные глаза мигнули, кулаки разжались, рёв оборвался. Они стояли — десятки серых фигур, — и в их глазах не было больше ярости, не было больше голода, была пустота. Но пустота — другая, не мёртвая, ждущая. Как ждёт пустой сосуд, который можно наполнить. Шаман смотрел — на своих собратьев, замерших, тихих, со взглядами, в которых впервые за... сколько? Недели? Месяцы? — не было безумия. Слёзы текли по его серому лицу — тяжёлые, медленные, и он не вытирал их. Эйвен повернулся к нему. Его лицо, белое, мокрое от пота, с чёрными кругами под глазами. Он улыбнулся — слабо, едва заметно. — У меня получилось, — сказал он. И потерял сознание. Шаман поймал его. Огромные руки подхватили маленькое тело — бережно, мгновенно, с той же осторожностью, с которой держат новорождённого. Эйвен лежал на его ладонях — бледный, безвольный, с кинжалом в плече и кровью на руках, — и весил для великана не больше, чем котёнок. — Тал-маг, — прошептал шаман. — Тал-кур-маг ан нур-калат. Маленький безумный маг со звёздами. *** Он очнулся в их доме. Потолок. Каменный. Знакомый. Шкуры на стенах. Мох на полу. Серебряный очаг. И — лица. Много лиц. Серебряные глаза — десятки пар — смотрели на него сверху, из полутьмы, с тревогой, которая на гоблинских каменных лицах выглядела как землетрясение. И — рыжее. Веснушчатое. С красными глазами и мокрыми щеками. Мирена. Она сидела рядом и её руки, перемазанные травяной кашицей, лежали на его перевязанном плече. Повязка была профессиональная, плотная, пахнущая горными травами и чем-то горьким. Кинжал был извлечён — Эйвен видел его на куске кожи рядом: маленький, костяной, чёрный, покрытый засохшей слизью. — Тебя ранило отравленным кинжалом, — сказала Мирена. Её голос был ровным, слишком ровным, таким ровным, который означал: я кричала и плакала, пока ты не видел, а теперь — держусь. — Яд — на основе энергии праха. Мы его вывели. Я, и шаман, и три часа работы, и вот эта дрянь, — она кивнула на кашицу из трав, — которую я смешала из шести ингредиентов, три из которых мне пришлось описать жестами, потому что у гоблинов нет слова «подорожник». — Мирена... — Ты каждый раз пытаешься умереть другим оригинальным способом, — продолжила она. Голос дрогнул. — Сначала — остановка сердца. Потом — отравленный кинжал. Что дальше? Падение со скалы? Укус ядовитой змеи? Удар молнии? У тебя — коллекция? Ты собираешь способы, как Финн собирает травы? — Прости, — тихо сказал Эйвен. — Я буду осторожнее. — Нет, не будешь! — Мирена всхлипнула. Один раз. Потом — сжала зубы. — Не будешь, потому что ты — Эйвен Тенвальд, и ты не умеешь быть осторожным, и ты всегда, всегда отдаёшь больше, чем можешь, и я каждый раз собираю тебя обратно, и каждый раз думаю — а вдруг в этот раз не соберу. Её руки — маленькие, перемазанные, с обкусанными от волнения ногтями — дрожали. Эйвен поднял правую руку — левая не двигалась, плечо было зафиксировано, — и коснулся её щеки. Осторожно. Тепло. — Сестричка, — сказал он. — Прости. Но... у меня получилось. Мирена посмотрела на него. На его бледное, измученное лицо, на чёрные, усталые, но сияющие глаза, на слабую, едва заметную улыбку. — Получилось, — подтвердила она мрачно. — А что с теми гоблинами, которых я... очистил? — Потом, — отрезала Мирена. Подняла чашку — огромную, гоблинского размера, полную чего-то дымящегося и горького. Поднесла к его губам. — Выпей. И спать. Сумасшедший чёрный маг. — Мирена... — Теперь гоблины тоже считают тебя сумасшедшим, между прочим. — Она наклонила чашку, и Эйвен послушно отпил. Горько. Горячо. — Ты знаешь, как они за тебя испугались? Шаман нёс тебя на руках и бежал. Бежал, Эйвен. Я не знала, что существо такого размера может бежать. Земля тряслась. Я думала — землетрясение. Выскочила наружу, а там — шаман, с тобой на руках, и ты — белый, как снег, с кинжалом в плече, и кровь. Кровь. Везде. Она замолчала. Отвернулась. Её плечи дрогнули — один раз, два, — и она прижала ладонь к лицу, и Эйвен видел, как между её пальцами блеснуло мокрое. — Мирена, — сказал он. Тихо. — Я здесь. Живой. Ты меня спасла. Опять. — Пей, — сказала она, не оборачиваясь. — И спи. И больше никогда. Никогда. Не делай этого без меня. Он выпил. До дна. Лёг. Потолок поплыл — мягко, медленно. Зелье работало. Шаманы, стоявшие вокруг — десять серебряных пар глаз, — расступились, давая ему пространство, воздух, покой. Последнее, что он видел перед тем, как уснуть, — рыжую косу с разноцветными бусинами, склонившуюся над ним. И серебряные глаза — огромные, тревожные, — смотрящие из-за плеча Мирены. Шаман. Стоял рядом. Караулил. Маленький безумный маг со звёздами. Эйвен уснул. И ему снились не войны, не гоблины, не прах. Ему снилась зелёная долина. И серебряный очаг. И детские голоса, и бусины, и смех. И — тепло.