Глава 52. Выздоровление

Рана не заживала. Вернее заживала, но так медленно, что Мирена, менявшая повязки трижды в день, каждый раз сжимала губы всё плотнее. Края раны, рваные, неровные, оставленные костяным лезвием, были воспалёнными, красными, горячими на ощупь. Не гноились — яд вывели вовремя, — но и не затягивались. Как будто тело забыло, как это делается. — Яд праха, — объясняла Мирена шаману, а Эйвен переводил, лёжа на кровати, потому что сидеть ему пока не давали. — Он не просто отравляет. Он... замедляет. Всё. Восстановление тканей, регенерацию каналов, всё. Как будто время внутри раны течёт медленнее, чем снаружи. Шаман слушал. Кивал. Его серебряные глаза были задумчивыми. — Праг-наг ан тор-вулат, — сказал он. — Кур-горан ан лат-тор. Лат-тор ан кур-наг. Праг... наг-вулат ан тор-кур. Яд праха — распад. Он не убивает. Он разрушает. Медленно. Как камень крошится от воды. Прах — терпеливый враг. — Как долго? — спросил Эйвен. Мирена посмотрела на него. На рану — красную, припухшую, перевязанную горскими травами и гоблинским мхом, который оказался целебным, но не против этого. На его бледное, осунувшееся лицо, с тенями, которые залегли глубже, чем прежде. На его глаза — ясные, нетерпеливые, уже изучающие карту, уже строящие планы. — Недели, — сказала она. — Может больше. Я не знаю, Эйвен. Такого яда нет в записях тётушки Марет. Нет в учебниках. Нет нигде. Я работаю вслепую. — Недели, — повторил Эйвен. — У нас нет недель. — У тебя — есть. Потому что если ты встанешь и куда-нибудь пойдёшь, рана откроется, яд снова попадёт в кровь, и на этот раз я могу не успеть. — Мирена... — Не «Мирена». Лежи. Он пытался встать — на третий день после ранения. Дождался, когда Мирена уйдёт за травами. Сел — медленно, осторожно, придерживая левую руку. Спустил ноги с кровати — точнее, с гоблинской кровати, которая была так высока, что ноги болтались в воздухе. Оттолкнулся и спрыгнул. Мир — качнулся, как качается палуба корабля в шторм. Потолок рухнул на пол. Пол прыгнул к потолку. Темнота, густая, чёрная, как чернила, хлынула с краёв зрения, заливая всё. Он не упал — его поймали. Огромные серые руки, мягкие, осторожные. Гоблинёнок — тот самый мальчик, с синими бусинами, — стоял у двери. Караулил. По приказу Мирены или по собственной инициативе — неизвестно, но караулил. — Тал-маг! — испуганно сказал мальчик. — Наг-тор! Лат-ан-кур! Маленький маг! Нельзя! Стой! — Я в порядке, — сказал Эйвен. На гоблинском. По-человечески. На обоих языках одновременно, потому что мир двоился, и языки двоились тоже. — Наг! Наг-тор! — мальчик осторожно, но решительно подхватил его и посадил обратно на кровать. — Рыжая тор-вулат — наг-аг! Рыжая сказала — нельзя! — Рыжая сказала, — пробормотал Эйвен, откидываясь на подушку. Темнота отступала — медленно, неохотно. — Рыжая всегда всё решает. Мирена вернулась. Посмотрела на Эйвена — на его лицо, виноватое и упрямое одновременно. Посмотрела на мальчика — тот стоял у кровати, скрестив руки на груди, с выражением маленького стража. — Он пытался встать, — сказала Мирена. Не спрашивая. Мальчик энергично закивал. — Тал-маг ан наг-кур! Тор-вулат — наг! Маленький маг упрямый! Я не пустил! — Молодец, — сказала Мирена мальчику. — Вул-горан. Спасибо. Она повернулась к Эйвену. Скрестила руки на груди — зеркально повторив мальчика. — Что ты делал? — Проверял, могу ли я ходить. — И? — Не могу. — Удивительное открытие. Лежи. На пятый день пришёл шаман. Он вошёл — пригнувшись, потому что даже гоблинский дверной проём был для него тесноват, — и сел у очага, скрестив ноги. Серебряное пламя осветило его лицо — старое, мудрое, с глубокими трещинами-морщинами. — Тал-маг, — сказал он. — Тор-вулат ан горан? Как ты? — Жив, — ответил Эйвен. Он сидел в кровати — Мирена позволила сидеть, но не вставать, и он принял это как победу. — Слаб. Но жив. — Рум-тал ан тор-кур, — сказал шаман. Наши дети. Его голос стал тише. Мягче. — Тор-вулат ан калат-наг, тал-маг. Кур-горан... тор-вулат ан горан. Эйвен перевёл для Мирены: — Он говорит о тех гоблинах, которых мы очистили. — И? Эйвен посмотрел на шамана. Шаман заговорил — медленно, подбирая слова, зная, что маленький маг будет переводить рыжей. — Они... проснулись. Не сразу. На второй день. Открыли глаза — настоящие, серебряные. Некоторые — узнали наших. Узнали — где они. Заплакали. Другие — не помнят ничего. Вообще ничего. Ни кто они, ни откуда. Как новорождённые, только в огромных телах. Мирена слушала. Её лицо было серьёзным. — Разум вернулся? Эйвен перевёл вопрос. Шаман покачал головой. — Частично. У тех, кого забрали недавно, — почти полностью. Они говорят, помнят имена, узнают родных. Но у тех, кто был в формации долго... — Шаман замолчал. Его серебряные глаза потемнели. — Пусто. Яд праха выжег то, что делало их — ими. Они живы. Но они — не они. Тишина. Серебряный очаг потрескивал. — Сколько? — спросил Эйвен. — Сколько вернулось полностью? — Из шести десятков — девятнадцать. Ещё двенадцать — частично. Помнят обрывки. Остальные... — Остальные — пусты. — Да. Эйвен закрыл глаза. Девятнадцать из шестидесяти. Меньше трети. Те, кого забрали недавно. Те, в ком яд не успел выжечь всё. А сколько их — по всем горам? Сколько логовищ? Сколько формаций? Сколько родников, отравленных прахом? И сколько гоблинов, чей разум ещё можно спасти, — теряют его прямо сейчас, пока я лежу здесь? — Мне нужно работать, — сказал он. И открыл глаза. — Тебе нужно лежать, — сказала Мирена. — Тал-маг ан тор-кур, — сказал шаман. Маленький маг должен отдыхать. — Наг-тор ан кур-вулат. Тар-лат — тал. Тар-кур — мар. Наг-аг ан тор-горан. Нельзя торопиться. Ты — мал. Враг — велик. Ничего не выйдет, если ты умрёшь. — Я не собираюсь умирать. — Тар-аг ан тор-вулат наг-тор, — сказал шаман. И впервые — улыбнулся. Той каменной, медленной, тёплой улыбкой. — Кур-горан рум-тал тор-аг. Тар — тал-кур-маг. Тар-аг ан тор-вулат наг-тор, кур-аг тар-аг ан тор-горан. Это мы уже поняли. Ты — безумный маленький маг. Ты не собираешься умирать, но делаешь всё, чтобы это случилось. Мирена, которой Эйвен перевёл, фыркнула. — Мне нравится этот шаман, — сказала она. — Он мудрый. — Он говорит то же, что ты. — Вот поэтому и мудрый. Эйвен сдался. Не потому что хотел — потому что тело не оставило выбора. Каждый раз, когда он пытался встать, темнота наваливалась — густая, тяжёлая, душная. Плечо горело. Сердце сбивалось — чаще, чем обычно, с паузами длиннее обычных, и Мирена каждое утро считала пульс и каждое утро сжимала губы. Он лежал. И — строил планы. Потому что если тело не работало — голова работала. И карта — огромная, гоблинская, расстеленная на полу рядом с кроватью — была доступна. И шаман приходил каждый день. И старейшины — тоже. И они говорили — часами, рокочущими голосами, на языке, который Эйвен понимал всё лучше. На седьмой день он собрал совет. Шаман, четверо старейшин, Мирена. Эйвен — в кровати, обложенный подушками и шкурами, с перевязанным плечом и картой на коленях. Зрелище было — мягко говоря — необычным: пять великанов, сидящих на полу вокруг кровати, на которой маленький бледный человек водил пальцем по карте. — Мы очистили один родник, — сказал Эйвен. На гоблинском — он перешёл на него почти полностью, переводя для Мирены только ключевые моменты. — Сколько их ещё? — Рум-лат ан вул-горан, — ответил шаман. Мы знаем о семи. Его палец — толщиной с руку Эйвена — коснулся карты. Семь точек: ущелья, долины, расщелины. Все — к северу и востоку от поселения. — Тор-аг ан мар-кур. Наг-аг ан тор-горан. Может быть — больше. Мы не знаем о тех, что дальше. Семь. Минимум. Семь оскверённых родников, семь формаций, семь логовищ с искажёнными гоблинами. — Каждый нужно очистить, — сказал Эйвен. — И не просто очистить — защитить. Построить формацию, которая не даст праху вернуться. Иначе — тот, кто стоит за этим, просто осквернит их заново. — Кур-горан ан тор-вулат? — спросил один из старейшин, крупный, с шрамом через всё лицо — старый боевой шрам, не от праха. — Рум-аг ан тор-кур. Кур-аг рум-горан ан наг-тор. Можем ли мы это сделать? Мы — шаманы, мы владеем тьмой. — Очистить — нет, — сказал Эйвен. — Вы не сможете. Энергия праха действует на лунных гоблинов иначе, чем на людей. Вы — дети тьмы. Сияющая тьма — ваша природная энергия. Прах — это извращение тьмы. Когда вы входите в оскверённое поле, прах... — он искал слово, — цепляется. Ваша тьма — родственна ему, и он использует это родство, чтобы проникнуть внутрь. Поэтому ваша магия слабеет в формации. Поэтому ваши люди теряют разум. — А ты? — спросил шаман. — Тар-аг ан кур-маг. Тар-лат ан кур. Вул-горан — тар ан тор-кур? Ты — тоже маг тьмы. Ты несёшь тьму. Почему — ты можешь? Эйвен помолчал. Это был вопрос, над которым он думал все семь дней. — Потому что я — человек, — сказал он. — Тьма для меня — не природная. Она — дар. Подарок Госпожи. Мои каналы — человеческие, не гоблинские. Прах цепляется к тьме, но мои каналы — не тьма. Они — сосуд для тьмы. Прах не может укорениться в сосуде так, как укореняется в самой стихии. Поэтому я могу входить в формацию. Поэтому могу очищать родники. Мне — больно. Это опасно. Но я не теряю разум. — Тал-маг ан тор-горан, — тихо сказал шаман. — Кур-горан ан нур-калат тор-вулат тар-лат. Тар-аг — мост. Маленький маг объяснил. Госпожа знала, когда выбирала тебя. Ты — мост. Между нашей тьмой и чистотой. Мост. Эйвен подумал — и понял, что шаман прав. Он был мостом. Человек, несущий тьму, — не одно и не другое, а связь между двумя мирами. Поэтому Госпожа послала именно его. Не гоблина-шамана. Не высшего чёрного мага вроде Вариана. Его — мальчика из горного замка, с повреждённым сердцем и ледяными руками, который однажды в восемь лет взял в ладони чёрный шар силы. — Значит, очищение — на мне, — сказал он. — Только я могу. Но защитные формации — другое. Формация не требует входить в оскверённое поле. Она ставится вокруг очищенного родника, снаружи, на чистой земле. Это — можете вы. Шаман кивнул. — Тор-аг ан лат-горан, — сказал он. Покажи нам. — Покажу, — сказал Эйвен. И потянулся к карте. — Но сначала — план. Семь родников. Мне нужно очистить каждый. После очистки — вы ставите формацию. Защитный контур, подключённый к чистому роднику, который не даст праху проникнуть снова. Я научу вас структуре — она похожа на то, что я ставил вокруг своих земель, но адаптированная под вашу энергию. Он водил пальцем по карте — от одной точки к другой, прокладывая маршрут. — Ближайший — на северо-востоке. Мы его уже очистили. Я поставлю формацию, когда смогу встать, — быстрый взгляд на Мирену, — и покажу вам принцип. Потом — второй, третий. Двигаемся по кругу, от ближнего к дальнему. — Тар-аг ан тал, — сказал старейшин со шрамом. Ты — один. — Вул-горан ан тор-кур. Наг-аг ан тор-горан. Семь родников. Семь очищений. Каждое — как то, после которого ты лежишь здесь. — Нет, — сказал Эйвен. — Первое было тяжёлым, потому что я не знал, чего ожидать. Теперь — знаю. Знаю структуру формации. Знаю, как прах укоренён. Знаю, как его вытаскивать. Второе будет легче. Третье — ещё легче. К седьмому — я буду делать это быстро. — Если доживёшь до седьмого, — сказала Мирена. — Мирена. — Что? Кто-то должен говорить правду. Каждое очищение — это удар по твоему телу. По сердцу. По каналам. Яд праха будет в каждом роднике. Ты не можешь чистить их один за другим без отдыха. — Я буду отдыхать между... — Ты будешь отдыхать столько, сколько я скажу. И ты не пойдёшь ко второму роднику, пока я не увижу, что рана зажила и сердце стабильно. Это — условие. Эйвен посмотрел на неё. На рыжую ведьму с бусинами в косе, с травяными пятнами на руках, с железной волей в зелёных глазах. На девочку, которая выросла — здесь, в горах, среди великанов, — и стала тем, кем должна была стать: целительницей, стражем, якорем. — Условие принято, — сказал он. — И ещё одно, — добавила Мирена. — Ты не идёшь один. Шаманы — с тобой. И я — с тобой. — Мирена, в формации... — Не в формацию. Рядом. За периметром. С зельями, с травами, с перевязкой. Чтобы когда ты в очередной раз героически потеряешь сознание — было кому тебя собирать. Шаман перевёл взгляд с Мирены на Эйвена. С Эйвена — на Мирену. Его каменное лицо — тронула улыбка. Та самая, горная, медленная. — Рыжая маленькая — мудрая, — сказал он. По-человечески. Тяжело, с акцентом, но — понятно. — Спасибо, — сказала Мирена. — Хоть кто-то здесь мудрый. Эйвен лежал. И работал. Он рисовал формации — на кусках выделанной кожи, серебряными чернилами, которые шаман готовил из горных минералов. Защитные контуры, адаптированные под энергию гоблинов. Его структуры — серебристые, звёздные — были человеческими, и их нужно было переделать: другие каналы, другие узлы, другие принципы. Тьма гоблинов была тяжелее его, плотнее, как гранит тяжелее песчаника. Она не текла — стояла. Не мерцала — горела ровно. Шаманы приходили — каждый день, часами сидели на полу вокруг кровати и изучали чертежи. Задавали вопросы — умные, точные, показывающие понимание, которое было глубже академического. Они знали свою тьму — как Эйвен знал свою. Просто — по-другому. — Здесь, — говорил Эйвен, показывая на чертёж. — Узел привязки. У людей он крепится к каналу мага, а у вас нужно крепить к камню. Ваша тьма — тяжелее, ближе к земле. Используйте это. Вбейте узел в скалу — буквально, физически, вбейте, — и тьма потечёт через камень, как вода через русло. Шаманы переглядывались. Один — самый молодой из старейшин, с короткими серебряными волосами — попробовал. Положил ладонь на пол пещеры. Его тьма — густая, тяжёлая — потекла в камень. Камень вздрогнул. Засветился — серебром, глубоким, ровным. — Лат-тор! — выдохнул молодой шаман. Получается! Его серебряные глаза загорелись — детским, изумлённым восторгом. — Тал-маг ан тор-горан! Лат-тор! Маленький маг научил! Работает! — Работает, — подтвердил Эйвен. И улыбнулся. Вечерами Мирена приходила с отваром. Садилась рядом. Меняла повязку — молча, осторожно, с руками, которые всегда знали, что делать. Рана — медленно, мучительно медленно — затягивалась. Края сходились. Краснота — бледнела. Но процесс, который у здорового человека занял бы дни, растянулся на недели. — Как? — спрашивал Эйвен каждый вечер. — Лучше, — отвечала Мирена каждый вечер. — Медленно. Но лучше. — Когда? — Когда я скажу. Не раньше. Он не спорил. Пил отвар. Лежал. И строил планы — на коже, серебряными чернилами, ночами, когда Мирена засыпала, а он не мог, потому что мир за стенами долины не ждал, пока заживёт рана на его плече. Семь родников. Семь формаций. Семь очищений. И где-то — за горами, за ущельями, за тысячами безумных глаз — тот, кого не видит даже Госпожа. Тот, кто заключил союз с Лордом Праха. Я найду тебя, — думал Эйвен, глядя в потолок. — Я очищу твои ловушки. Я верну гоблинам разум. И я найду тебя. Браслет на запястье грел. Пульс — далёкий, ровный, горячий. Альден. Ты держишься? Два сердца — через горы, через леса, через расстояние. Одно — повреждённое, упрямое, медленно заживающее. Другое — сильное, яростное, полное страха за первое. Они стучали. Вместе. Порознь. Всегда.