Глава 53. Холодный браслет

Альден почувствовал это ночью. Он спал — впервые за три дня, спал тяжело, измотанный заседаниями Совета и спорами с Дорнаном, — и проснулся от боли. Не своей. Чужой. Браслет на запястье полыхнул — не теплом, не пульсом, а чем-то острым, рваным, пронзительным, как крик. Серебро обожгло кожу — на мгновение, на одну страшную секунду, — и пульс в нём сбился, дёрнулся, провалился. Альден сел в кровати. Схватился за браслет обеими руками. Пульс — неровный, рваный, слабый. Не тот привычный ритм с паузой на каждом пятом ударе, а другой — хаотичный, мечущийся, как мечется птица, попавшая в силки. Эйвен. Он сидел в темноте, в пустой комнате пустого дома Валерон, и считал. Удар. Удар. Пауза — длинная, слишком длинная. Удар. Провал. Удар. Ранен. Он ранен. Или... нет, не думай, не думай об этом, он ранен, но жив, пульс есть, пульс есть... Пульс выровнялся — через час, через вечность. Стал слабым, но ровным. Не здоровым — слабым. Как горит огонь, когда дрова почти кончились: ещё есть, ещё светит, но — едва. Альден просидел до утра. Не шелохнувшись. Руки на браслете. Считая каждый удар. Жив. Слаб. Что-то случилось. Что-то серьёзное. На рассвете — он встал. Оделся. Пошёл к Кристиану. Кабинет Кристиана во дворце. Раннее утро. Свечи ещё горели — значит, Кристиан не ложился. Или встал до рассвета. С ним никогда нельзя было понять. — Мне нужен приказ, — сказал Альден. С порога. Без приветствия. Кристиан поднял голову от документов. Посмотрел на брата — на его лицо, серое, с тёмными кругами, с глазами, в которых горело что-то, от чего Кристиан отложил перо. — Какой приказ? — Отправить меня в горы. К Эйвену. — Нет. — Кристиан. — Нет, Альден. Ты нужен здесь. Мобилизация началась, Хоук... — Мне всё равно. Тишина. — Повтори, — сказал Кристиан. — Мне всё равно, — повторил Альден. Ровно. Спокойно. С той спокойной яростью, которая была страшнее крика. — Мне всё равно, что происходит здесь. Мне всё равно, что скажет Хоук. Мне всё равно, что скажет Дорнан. Мне всё равно, что скажет король. Эйвен ранен. Я чувствую это через браслет. Его пульс — слабый. Что-то случилось. Что-то серьёзное. И я еду к нему. — Ты не можешь бросить... — Могу. И брошу. Если ты не дашь мне приказ — я уйду без приказа. Брошу мантию, медальон и отряд. Сегодня. Сейчас. И поеду. И ты знаешь, что я не шучу. Ты знаешь, что я это сделаю. Кристиан смотрел на него. Его синие глаза — непроницаемые, как всегда — были неподвижны. Но что-то в его лице — дрогнуло. Та же трещина, что появилась в их последнем разговоре о браслете. Тот же страх — не за королевство, не за карьеру, а за мальчика, который стоял перед ним и был готов сжечь всё. — Она тоже так делала, — тихо сказал Кристиан. — мама. Точно так. Говорила: «Я еду. С приказом или без.» — Я знаю. — Она не вернулась, Альден. — Я — вернусь. С ним. Долгое молчание. Свечи потрескивали. За окном — город просыпался, равнодушный, не знающий. Кристиан взял перо. Обмакнул в чернила. Написал — быстро, сухо, без помарок. «Приказ. Командиру отряда Альдену Валерону. Разведка северного направления. Установление связи с союзным элементом в лунных горах. Срок — по обстоятельствам. Кристиан Валерон, советник короны.» Он протянул лист Альдену. Альден взял. Прочитал. — «Союзный элемент», — сказал он. — Официальная формулировка. — Кристиан помолчал. — Альден. — Да. — Привези его живым. Этого... союзного элемента. Привези живым. Мне не нужен ещё один мёртвый герой в этой семье. Альден посмотрел на брата. На его лицо — усталое, осунувшееся, постаревшее за эти недели. На руки — сцепленные на столе, с белыми костяшками. — Привезу, — сказал он. *** Финна он нашёл в Королевской лечебнице — огромном, светлом здании при дворце, где белые маги-целители лечили аристократию и заодно вели исследования. Финн был на третьем этаже, в лаборатории — маленькой, заставленной склянками, пахнущей травами и горечью. Финн изменился с выпуска. Не вырос — он всегда был невысоким, щуплым, с вечно растрёпанными светлыми волосами и чернильными пятнами на пальцах. Но стал... основательнее. Спокойнее. Увереннее. Медальон — чаша с травой — висел на груди, и его руки, перебирающие склянки, двигались с точностью хирурга. — Финн, — сказал Альден с порога. Финн обернулся. Увидел его лицо — и отложил склянку. Без вопросов. Без промедления. — Эйвен? — спросил он. — Ранен. Далеко. В лунных горах. Мне нужна твоя помощь. — Что случилось? — Не знаю точно. Чувствую через браслет — пульс слабый, нестабильный. Что-то плохое. — Мирена с ним? — Да. Финн стоял — секунду, две. Его лицо — мягкое, открытое, лицо целителя — побледнело. Потом он повернулся к стойке. Начал снимать склянки — одну за другой, быстро, точно, укладывая в дорожную сумку, обёртывая тканью. — Зелье для сердца — двойной запас, — бормотал он, укладывая. — Укрепляющее — тройной. Противоядие — универсальное, но если яд магический... нужны основы. Серебряный мох — есть. Лунная трава — есть. Если рана от чёрной энергии — нужна очищающая мазь... — Финн. — Да? — Спасибо. Финн посмотрел на него. В его серых глазах — за тревогой, за сосредоточенностью целителя — была та же решимость, что в глазах Альдена. Та же, что была у всех шестерых, когда кто-то из них был в беде. — Это Эйвен, — сказал Финн. Просто. Как объяснение, которое не нуждается в объяснении. — Когда выезжаем? — Через час. — Буду готов через полчаса. *** Они выехали из города — Альден, Финн и шестеро магов отряда: Ренард, Лира, Бран и трое из второй тройки. Полный состав. У городских ворот их догнал всадник. Чёрная лошадь. Чёрная мантия. Худая фигура — высокая, угловатая, с тёмными волосами и тяжёлым взглядом. Медальон на груди — гора из чёрного металла. Кейран. — Нокс послала, — сказал он, осадив лошадь рядом с Альденом. Голос — низкий, тихий, тот голос, который говорил мало, но каждое слово — как камень. — Сказала — ехать с тобой. Сказала — Эйвену нужна поддержка. Чёрная. Альден посмотрел на него. На непроницаемое, замкнутое лицо, на тёмные, глубокие глаза, в которых тьма была не метафорой, а стихией. Кейран — единственный чёрный маг в их шестёрке, кроме Эйвена. Тот, чья тьма была тяжёлой, плотной, дополняющей серебристую тьму Эйвена. — Нокс знает? — спросил Альден. — Нокс знает всё, — ответил Кейран. — Она получила свиток. Прочитала. Посмотрела на меня. Сказала: «Езжай.» Я — поехал. — Кейран. — Да. — Мы едем в лунные горы. К лунным гоблинам. Они — дети тьмы. Белая энергия для них враждебна. Эйвен говорил — не приводить белых магов. — Я — не белый маг, — сказал Кейран. — Остальные — белые. — Остальные останутся снаружи, если нужно. Я — войду. Моя тьма не враждебна гоблинам. Она — сестра их тьмы. Нокс сказала — именно поэтому. Альден молчал. Думал. Смотрел на Кейрана — на его лицо, на медальон, на чёрную мантию. — Ладно, — сказал он. — Едем. Четыре дня дороги. Потом — горы. Подъём. Лес. Камни. Альден ехал и касался браслета — каждый час, каждые полчаса, каждые десять минут. Пульс — слабый, но стабильный. Держись, Тенвальд. Я иду. На третий день подъёма — выше леса, в серых камнях, где ветер свистел между скалами, — Альден остановил отряд. — Дальше — территория гоблинов, — сказал он. — Ренард, Лира, Бран — вы остаётесь на границе леса. Разбейте лагерь. Ждите. — Командир... — начал Ренард. — Это — приказ. Я не знаю, как гоблины отнесутся к отряду белых магов на своей территории. Эйвен предупреждал — белая энергия для них болезненна. Я не буду рисковать. Со мной пойдут Финн и Кейран. — Финн — белый маг, — заметила Лира. — Финн — целитель. Эйвен ранен. Мне нужен Финн рядом. Лира кивнула. Не спорила — она знала, когда спорить, а когда подчиняться. Они пошли втроём — Альден, Финн и Кейран. По серым камням, по узким тропам, в молчании, которое было не пустым, а сосредоточенным. Альден сомневался. С каждым шагом — сомневался. Эйвен сказал — не приводи белых магов. Эйвен объяснил — почему. И сейчас Альден вёл в лунные горы двух магов, одного белого и одного чёрного, против прямого совета побратима. Но я почувствовал. Почувствовал, как его пульс сорвался. Как браслет обжёг запястье. Как что-то — страшное, острое — ударило его. Я не мог бездействовать. Я не умею бездействовать, когда ему плохо. Он шёл. И браслет грел. И пульс — слабый, далёкий, но ближе с каждым шагом — стучал. Они не успели увидеть гоблинов раньше, чем гоблины увидели их. Камни — сдвинулись. То, что казалось валунами, оказалось плечами. То, что казалось скалой — спиной. Два лунных гоблина поднялись — огромные, серые, с серебряными глазами, с каменными ножами в руках. Патруль. Финн отступил на шаг. Его лицо — побелело. Он видел гоблинов впервые. Кейран не дрогнул. Стоял — чёрный, прямой, тяжёлый — и его тьма, плотная, густая, потянулась навстречу гоблинам. Не агрессивно. Узнавающе. Как узнают родственника в толпе. Гоблины замерли. Их серебряные глаза метнулись между тремя людьми — белая мантия, чёрная мантия, золотые волосы. Зарычали — низко, предупреждающе. Ножи поднялись. — Стойте! — Альден выступил вперёд. Поднял руки — ладонями вперёд, открытые, пустые. — Я — друг Эйвена Тенвальда. Он в вашем поселении. Я пришёл к нему. Гоблины переглянулись. Одно слово — «Тенвальд» — прошло между ними, как искра. Другое — «тал-маг», маленький маг, — и ножи опустились. Не убрались — опустились. Один из гоблинов заговорил — рокочущим голосом, на языке, которого Альден не понимал. Но тон он понимал. Вопрос. Настороженный, но не враждебный. — Альден Валерон, — сказал он, указывая на себя. Потом поднял руку с серебристым браслетом. Браслет мерцал. Пульсировал. Гоблины увидели его — и их серебряные глаза расширились. — Горан-тор, — сказал один из них. Брат-сердце. Повернулся ко второму. Быстрый обмен словами. Потом — кивок. Ножи исчезли. — Тор-вулат, — сказал гоблин. И жестом показал — за мной. Они спустились в зелёную долину — и Альден замер. Зелень. Трава. Ручей. Серебряные деревья. Строения в скалах. И — гоблины. Десятки. Большие, маленькие, с серебряными глазами, с серой кожей. Живые. Настоящие. Мирные. Поселение гудело — но замолкло, когда увидело троих людей, идущих за патрульными. Серебряные глаза — повсюду, десятки пар, — смотрели с настороженностью, с любопытством, с чем-то ещё. Их вели через поселение. Мимо строений, мимо очагов, мимо детей, которые выглядывали из-за ног матерей и таращились — не испуганно, а восторженно, потому что вот ещё люди, ещё маленькие и красивые. И — дом. Тот, вырубленный в скале, с круглыми окнами. Дверь — огромная, открытая. Из неё вышла Мирена — рыжая, с бусинами в косе. Увидела Альдена — и застыла. Потом — Финна. Потом — Кейрана. — Финн? — сказала она. — Финн! Она бросилась к Финну. Обняла — крепко, яростно, с тем отчаянием, с которым обнимают тех, кого ждали, не зная, что ждали, — и Финн обнял в ответ, и его руки, целительские, точные, обхватили её, и он прижался лицом к её рыжим волосам с бусинами, и на мгновение мир вокруг перестал существовать. — Ты приехал, — прошептала Мирена. — Ты приехал. — Конечно приехал, — сказал Финн. Тихо. — Как я мог не приехать. Альден не смотрел на них — он смотрел на дверь. На тёмный проём. На фигуру, которая появилась в нём — медленно, осторожно, как появляются те, кто ещё не уверен, что тело слушается. Эйвен. Бледный — бледнее обычного, с ввалившимися щеками и тенями под глазами. Левая рука — на перевязи, плечо перебинтовано. Движения — осторожные, плавные, как движения человека, который знает, что резкость отзовётся болью. Но — стоящий. Живой. С бусинами в чёрных волосах — синими и серебряными, — которые Альден заметил не сразу и от которых у него перехватило горло. — Валерон, — сказал Эйвен. И улыбнулся — слабо, устало, но — улыбнулся. — Ты не должен был приходить. Альден шагнул вперёд. Два шага. Три. Схватил его — обнял, крепко, яростно, так, как обнимал в пещере, так, как обнимал на развилке. Эйвен непроизвольно поморщился и Альден отпустил, отступил, посмотрел на повязку, на плечо, на лицо, дрогнувшее от боли. — Что случилось? — спросил он тихо. Опасно тихо. — Рана, — сказал Эйвен. — Кинжал, отравленный ядом праха. — Когда? — Пять дней назад. — Пять дней, — повторил Альден. — Пять. Дней. — Его голос поднимался, как поднимается давление в котле. — Пять дней назад мой браслет чуть не обжёг мне руку. Пять дней назад твой пульс превратился в... в хаос. Я сидел в столице и считал каждый удар твоего сердца, и не знал, жив ты или умираешь. Пять. Дней. — Альден... — Ты обещал. — Альден поднял руку с браслетом. Серебро мерцало. — Ты обещал мне — быть осторожным. Ты обещал — не умирать без меня. Что это? — Он кивнул на плечо. — Это — осторожность? — Я не умер, — сказал Эйвен. — Что? — Я не умер. Так что обещание не нарушено. Я обещал не умирать — и не умер. О чём разговор? Альден смотрел на него. На бледное лицо. На слабую улыбку. На бусины в волосах. На перевязанное плечо. На глаза — чёрные, усталые, и в них — не раскаяние, а та ясная, спокойная уверенность, которая каждый раз доводила Альдена до белого каления. — Тенвальд, — сказал он. — Я тебя убью. — Поздно, — ответил Эйвен. — Яд попробовал первым. Альден не засмеялся. Хотел — но не смог. Потому что пять дней — пять ночей без сна, пять утр с рукой на браслете — стояли между ними, и каждый день был вечностью. Он шагнул вперёд. Осторожно — теперь осторожно — положил руку на здоровое плечо Эйвена. Сжал. Не крепко. Бережно. — Живи, — сказал он. Хрипло. — Просто — живи. Это всё, о чём я прошу. — Живу, — ответил Эйвен. — Видишь — живу. Финн осмотрел рану. Они сидели в доме четверо: Альден, Эйвен, Мирена, Финн. Кейран ушёл с шаманами — его плотная тьма заинтересовала их, и он молча последовал за ними, потому что Кейран делал всё молча и следовал туда, где чувствовал родство. Финн снял повязку — осторожно, медленно, размачивая присохший край отваром. Мирена стояла рядом, объясняя: — Яд праха. На основе оскверённой чёрной энергии. Не химический — магический. Он замедляет регенерацию. Всё замедляет. Я вывела основную массу в первые три часа, но остатки впитались в ткани. Рана закрывается втрое медленнее нормы. Финн слушал. Смотрел. Его пальцы — мягкие, точные, привычные к ранам и зельям — прощупывали край раны. Его белая энергия потянулась к повреждению, считывая. — Ты использовала горский мох? — спросил он. — Горский и гоблинский. Гоблинский лучше — он насыщен их энергией, которая родственна тьме Эйвена. — Умно. А внутрь? — Укрепляющее. Моя рецептура, адаптированная. Серебряный мох, лунная трава, корень живокости. — Пропорции? — Три к одному к половине. — Попробуй два к одному к половине. Серебряный мох — сильнее при магических ядах. И добавь каплю моего зелья — того, для сердца. Мирена посмотрела на него. Её зелёные глаза — усталые, с красными прожилками от недосыпа — вспыхнули. — Зелье для сердца? В мазь? — Не в мазь. Внутрь. Отдельно. Моё зелье укрепляет не только сердце — оно укрепляет каналы. Если каналы вокруг раны станут сильнее — они вытолкнут остатки яда сами. Мирена молчала. Думала. Её пальцы — перемазанные травами — перебирали край повязки. — Это может сработать, — сказала она медленно. — Если усилить каналы — они сами очистят ткани. Яд праха не убивает — он замедляет. Если ускорить регенерацию изнутри, через каналы... — ...то тело справится само, — закончил Финн. — Мы не лечим рану. Мы даём телу силу вылечить себя. Они посмотрели друг на друга — белый маг-целитель и лесная ведьма. Два целителя, два подхода, две традиции — академическая и ведьмовская, — которые встретились над раной чёрного мага и обнаружили, что дополняют друг друга. — Нужно рассчитать дозировку, — сказала Мирена. — Серебряный мох усиливает белую энергию зелья. Если будет слишком много — обожжёт каналы. — Если слишком мало — не хватит, чтобы вытолкнуть яд. Альден сидел рядом с Эйвеном — на полу, у очага, как всегда — и смотрел на них. На Финна и Мирену — склонившихся над столом, перебирающих склянки и травы, говорящих на языке зелий и пропорций, который он не понимал, но которому доверял. Два целителя, работающие вместе, — чтобы спасти одного сумасшедшего чёрного мага. — Тенвальд, — сказал Альден тихо. — Да? — У тебя бусины в волосах. — Знаю. — Синие. — И серебряные. Дети подарили. Гоблинские дети. — Тебе идёт. — Не смейся. — Я не смеюсь, — сказал Альден. — Я серьёзен. Тебе идёт. Эйвен посмотрел на него. На синие глаза — усталые, тревожные, но — здесь. Рядом. Наконец рядом. — Спасибо, что приехал, — сказал он. Тихо. — Я говорил не приезжать. Но спасибо. — Я всегда приеду, Тенвальд. Всегда. Через любые горы. Ты это знаешь. — Знаю. И они сидели — у серебряного очага, в гоблинском доме, в зелёной долине среди лунных гор. Двое побратимов. Рядом — два целителя, изобретающие лекарство. И где-то снаружи — Кейран, молча ходящий среди великанов и чувствующий их тьму как свою. И браслеты пульсировали — серебро и золото. Рядом. Наконец — рядом.