Глава 55. Дядя Вариан

Утром решение было принято. — Я поеду к Вариану, — сказал Альден за завтраком — за гоблинским столом, стоя, потому что сидеть на гоблинских скамьях было бессмысленно: ноги болтались в воздухе, как у ребёнка. — Лично. А в столицу отправлю письмо с Ренардом. Подробное — всё, что мы знаем, всё, что нужно Хоуку, всё, что нужно Кристиану. И не смотри на меня так, — сказал он Эйвену. — Один ты никуда не поедешь. Я еду с тобой. — Альден, ты не обязан... — Я знаю, что не обязан. Я еду. Точка. Мирена, Финн и Кейран оставались. Мирена — присматривать за магами и гоблинами, лечить тех из освобождённых, кому ещё можно было помочь. Финн — продолжать работу над зельями, которых требовалось всё больше. Кейран — тренировать шаманов ставить защитные формации на очищенном роднике. — Бран и тройка — под твоим командованием, — сказал Альден Мирене. — Формально. — Формально? — Мирена подняла бровь. — Неформально — тоже. Ты тут главная. Все это знают, включая Брана. — Бран весит вдвое больше меня. — И всё равно тебя слушается. Это о чём-то говорит. *** Шаман провожал их лично. Он привёл их на рассвете к дальнему краю долины — туда, где скалы смыкались и образовывали узкую расщелину, невидимую снаружи. Тайная тропа — не та, по которой они пришли, другая, древняя, забытая, известная только старейшим шаманам. — Тор-вулат ан наг-кур, — сказал шаман, показывая на расщелину. Тропа уходит вниз. К подножию гор. Через неё не ходят искажённые — слишком узко для них, и камни помнят старую защиту. Он посмотрел на Эйвена — сверху вниз, как всегда, как смотрят горы на ручей. — Тал-маг. Тор-вулат ан горан. Маленький маг. Возвращайся. — Вернусь, — сказал Эйвен. — С подмогой. Шаман наклонился. Протянул руку — огромную, серую, с ладонью шире Эйвеновой головы, — и коснулся макушки Эйвена. Потом — макушки Альдена. Осторожно, кончиками пальцев. Благословение — древнее, тяжёлое, пахнущее камнем и временем. — Горан-тор, — сказал он Альдену. По-человечески. Тяжело, с акцентом, с каменной вибрацией. — Брат-сердце. Береги маленького. — Берегу, — ответил Альден. — Всегда. *** Тайная тропа была — узкой. Очень узкой. Местами — боком, прижимаясь к скале, протискиваясь между камнями, которые смыкались над головой и образовывали каменный туннель, тёмный, сырой, пахнущий мхом и подземной водой. Ни о каких лошадях речи не шло — здесь не прошёл бы и осёл. Спуск занял полдня. Тропа вилась между скалами, ныряла в расщелины, перебиралась через ручьи — холодные, горные, с водой, от которой сводило ноги. Эйвен шёл впереди — уверенно, привычно, как ходят горцы: ставя ногу всей ступнёй, не торопясь, чувствуя камень. Альден — за ним, и его столичные сапоги скользили на мокрой породе, и он молча проклинал горы, камни, влажные тропы и того, кто решил, что лунные горы подходящее место для кого бы то ни было. К полудню скалы раздвинулись. Тропа вынырнула из расщелины, как река из-под земли, и перед ними лежал лес, настоящий, зелёный, пахнущий хвоей и грибами. Не горный — предгорный, мягкий, с солнечными пятнами на траве. Тропа расширилась, стала дорогой. Воздух потеплел. — Добро пожаловать на равнину, — сказал Эйвен. — Никогда не думал, что буду так рад видеть ровную землю, — сказал Альден, вытряхивая камешек из сапога. К вечеру — деревня. Маленькая, в десяток домов, с кузницей, мельницей и трактиром, прижавшаяся к горному ручью. Из тех деревень, что живут торговлей с караванами и продажей лошадей путникам, которые спускаются с гор налегке. Эйвен остановился у коновязи трактира. Осмотрел лошадей — четверых, стоящих в загоне рядом: двух гнедых, серую и чалую. Провёл рукой по шее серой — та дёрнула ухом, но не отстранилась. — Эта подойдёт, — сказал он. — И гнедая, вон та, с чёрной гривой. Горская помесь — видишь, как ставит ноги? Выдержит перевалы. — Ты покупаешь лошадей? — Альден посмотрел на него. Потом на лошадей. Потом снова на него. — Тенвальд, может, лучше повозку? — Повозку? — Повозку. С сеном. Мягкую. Ты — раненый маг с незажившим плечом, которое... — Альден. — ...которое до сих пор перевязано и делаешь вид, что я этого не замечаю. Повозку. Тебе нужна повозка. Эйвен посмотрел на него — тем взглядом, терпеливым, чуть ворчливым, которым смотрел всегда, когда Альден начинал беспокоиться громче, чем было необходимо. — До Вариана — три дня верхом, — сказал он. — Повозкой — пять, может шесть, если дорога размыта, а она размыта, потому что осень. Каждый лишний день — это день, который гоблины проводят без защиты. Каждый лишний день — это день, который Мирена проводит одна с ранеными и безумными. Я в порядке, Альден. Серьёзно. Плечо болит, но я сижу в седле, я не падаю, я не теряю сознание. Верхом — быстрее. Значит — верхом. — Ты бледнеешь. — Я всегда бледный. — Ты бледнеешь больше обычного бледного. — Это невозможно определить на глаз. — Я определяю. Пять лет опыта. У меня глаз намётанный на тенвальдовские оттенки серого. — Альден. Верхом. Быстрее. Три дня. Точка. Альден стоял — руки скрещены на груди, синие глаза сузились, губы сжаты. Смотрел на Эйвена. На его лицо — бледное, да, но не серое, не то серое, которое было после родника. На левую руку — перевязанную, да, но пальцы шевелились, и запястье сгибалось, и Эйвен не морщился, когда двигал плечом. На его глаза — чёрные, живые, упрямые. Он был в порядке. Не идеально — но достаточно. И он был прав: каждый лишний день — это лишний день без защиты для тех, кто ждал. — Ладно, — сказал Альден. Без радости, но без спора. — Верхом. Но привалы — каждые три часа. И если я увижу, что ты сползаешь с седла... — Тогда подхватишь, — сказал Эйвен и улыбнулся. — Как всегда. Лошадей купили у трактирщика — седого, молчаливого мужика, который посмотрел на медальон Эйвена, на медальон Альдена, на серебристый и золотой браслеты на их запястьях и назвал цену вдвое ниже обычной. Эйвен заплатил полную — потому что Тенвальды не торговались с теми, кто был к ним добр. Трактирщик моргнул, спрятал монеты и вынес к лошадям два седла — не новых, но крепких. *** Они ехали верхом — на запад, к владениям Вариана. Три дня по горным дорогам, через перевалы и долины, мимо маленьких деревень, где люди провожали двоих всадников — золотого и чёрного — настороженными взглядами. Альден волновался. Не за себя — за Эйвена. За его плечо, перевязанное под мантией, за его лицо, которое бледнело к вечеру, как бы Эйвен ни притворялся, что всё в порядке. Привалы — каждые три часа, как обещано. На первом — Эйвен сидел на камне и пил воду, и его рука не дрожала, и цвет лица был терпимым. На втором — рука дрожала, и он пил зелье Финна — три капли, красное, горькое, — и молчал. На третьем — Альден заметил, как Эйвен держит поводья: правой рукой, потому что левая отказывалась слушаться. — Привал, — сказал Альден. — Мы только что были на привале. — Это был час назад. — Это было двадцать минут назад. — Тебе нужно отдохнуть. — Мне нужно доехать. — Тебе нужно отдохнуть, а потом — доехать. Живым. Желательно — с тем же количеством конечностей, с которым выехал. — Я в порядке, Альден. Посмотри на меня. Я сижу в седле. Я не падаю. Я не бледнею. — Ты бледнеешь. — Я всегда бледный! — Ты бледнеешь больше обычного бледного. Я же говорил — намётанный глаз. Эйвен посмотрел на него — долго, устало, с тем выражением, которое было одновременно раздражённым и благодарным. Потом вздохнул, спешился, сел на придорожный камень, закрыл глаза. — Двадцать минут, — сказал он. — Тридцать. — Двадцать пять. — Тридцать, Тенвальд. Или повозка. Я ещё могу вернуться в ту деревню. — Тридцать, — сказал Эйвен. И закрыл глаза. *** На третий день — земли Вариана. Горы — другие, не лунные. Ниже, зеленее, мягче. С террасами, на которых росли деревья и кустарники, и с дорогой — хорошей, мощёной камнем, ухоженной. Кто-то заботился об этих землях — тщательно, умело, с любовью к порядку, граничащей с одержимостью. Эйвен спешился. Медленно — плечо болело, левая рука не слушалась полностью, — сполз с седла, устоял, перевёл дыхание. Потом подошёл к большому камню у дороги. Обычный валун — серый, покрытый мхом, ничем не примечательный для обычных глаз. Для глаз мага — камень мерцал. Тьма — чёрная, плотная, не серебристая — пульсировала в нём, как кровь в жилах. Эйвен достал кинжал — маленький, серебряный, с гербом Тенвальдов. Привычно провёл лезвием по пальцу и приложил окровавленный палец к камню. Камень вспыхнул. Чёрный свет охватил его, пробежал по прожилкам мха, ушёл в землю и погас. — Кровная печать, — объяснил Эйвен, оборачиваясь к Альдену. — Без крови Тенвальдов контур видит чужаков и... реагирует. Не смертельно, но неприятно. Моей крови достаточно на двоих — контур запомнил, что ты со мной. — А если отойду? — Не отходи. Они стали подниматься по дороге, вьющейся между террасами. И Альден — увидел. И замолчал. Красиво. Не просто красиво — прекрасно, с той продуманной, тщательной красотой, которая не случается сама, а создаётся — терпеливо, десятилетиями, руками и магией. Террасы — аккуратные, с каменными бортиками, поросшими мхом. На нижних — сады: яблони, груши, вишни, уже отцветшие, с плодами, тяжёлыми и наливными. На средних — поля: зерно, золотистое, колосящееся на горном ветру. На верхних — пастбища: козы, чёрные, горские, с серебристыми рогами. Вода текла по террасам сверху вниз — ручьи, каналы, маленькие фонтанчики, — орошая каждый уровень. Цветы — вдоль дороги, в каменных горшках, на подоконниках маленьких домов с красными крышами, стоявших тут и там по склону. И люди. Крестьяне, садовники, пастухи. Они кланялись, завидев Эйвена, — не испуганно, а уважительно, привычно, как кланяются тому, кого знают и кому рады. — Красиво, — сказал Альден тихо, почти благоговейно. — Ты же знаешь, — ответил Эйвен, — если вокруг не красиво или замок не уютный — чёрный маг точно не в себе. — Это правило? — Закон природы. Мы мёрзнем, страдаем и потихоньку сходим с ума. Единственное, что нас спасает, — красота и уют. Отними это — получишь безумца. Дай — и получишь... — он обвёл рукой террасы, сады, горы, — вот это. Замок Вариана стоял на вершине холма — не на скале, а на мягком, зелёном холме, увенчанном каменными стенами, покрытыми плющом. Не крепость — дом. Большой, основательный, с башнями — не боевыми, а декоративными, с флюгерами в виде звёзд. Окна — витражные, как в замке Тенвальд, но другие: не тёплые, а холодные, сине-фиолетовые, и свет, проходящий сквозь них, был лунным, звёздным, ночным. Из труб шёл дым. На подоконниках — цветы. Дверь — большая, дубовая, с серебряными петлями — открылась прежде, чем они постучали. Вариан Тенвальд стоял на пороге. Молодой — или казался молодым, потому что с высшими чёрными магами никогда нельзя было сказать наверняка. Черноволосый, как все Тенвальды, высокий, выше Эйвена, шире в плечах. Красивый — холодной, отрешённой красотой зимних гор: безупречной и недосягаемой. Лицо — точёное, с высокими скулами и резким подбородком. Глаза — чёрные, глубокие, и в них — тьма. Не метафора. Настоящая тьма, плотная, древняя, та, которая была до звёзд. Его взгляд скользнул по Эйвену — по перевязанному плечу, по бледному лицу, по тёмным кругам, — и задержался. Потом — по Альдену. По белой мантии, по золотым волосам, по медальону-солнцу. В чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Или неудовольствие. С Варианом это было одно и то же. — Эйвен, — сказал он. Голос — низкий, ровный, без интонации. Как говорят стены. — Дядя, — ответил Эйвен. — Рад вас видеть. — Хм. — Позвольте представить — Альден Валерон. Мой побратим. Вариан посмотрел на Альдена. Его чёрные глаза — без выражения, без тепла, без враждебности — изучали золотого мага с той же методичностью, с какой изучают образец породы. — Валерон, — сказал он. И кивнул. Коротко. Кивок, в котором не было ни приветствия, ни интереса — только констатация существования. Альден кивнул в ответ. Не менее сдержанно. Кристиан научил его не теряться перед холодными людьми — практика на собственном брате. Вариан повернулся и ушёл внутрь, не приглашая. Что, видимо, означало — входите. Они вошли. *** Замок внутри был — тёплым. Камины — три, только в прихожей, — горели ровным пламенем. Гобелены — тёмные, с серебряной вышивкой — покрывали стены. Пол — тёмное дерево, натёртое до блеска. И — книги. Везде. На полках, на столах, на подоконниках, на ступенях лестницы. Свитки. Чертежи. Карты. Склянки с чем-то мерцающим. Инструменты, назначения которых Альден не мог определить. Дом мага. Дом отшельника. Дом человека, для которого мир — это набор задач, а люди — помехи в их решении. — Дядя, — сказал Эйвен, когда они вошли в кабинет — огромный, заваленный бумагами, с массивным столом в центре. — Не хотите заслужить вечную благодарность человечества? И не только человечества. Вариан сел в кресло. Посмотрел на Эйвена. Лицо — неподвижное. Ни тени интереса. — Хм. Не хочу. — А новые формации? — продолжил Эйвен. — Причудливые магические структуры, которых не видел ни один маг за последние пятьсот лет? Пауза. Что-то — мелькнуло. В чёрных глазах. Быстрое, как рыба в тёмной воде. Интерес. — Рассказывай, — сказал Вариан. *** Эйвен раскладывал чертежи. Те самые — нарисованные серебряными чернилами на кусках гоблинской кожи, в постели, пока лечился от раны. Вариан одним движением руки смёл все бумаги со стола на пол. Альден моргнул. Эйвен — нет: видимо, привык. Он говорил — подробно, точно, на языке, который Альден понимал лишь наполовину: формации, узлы, привязки, резонансные контуры, контррезонанс праха, каменные якоря, энергетические мосты, гоблинская тьма. Но понимал достаточно, чтобы видеть: Эйвен говорил не как ученик, докладывающий учителю. Как равный — равному. Как мастер — мастеру. И Вариан — слушал. Молча, не перебивая, и его пальцы — длинные, тонкие, с чернильными пятнами — водили по чертежу, повторяя линии. — Прах укореняется в родниках через резонанс, — говорил Эйвен. — Чёрная энергия и энергия распада — не одно и то же, но их частоты достаточно близки, чтобы прах мог паразитировать на роднике. Вот здесь — узел привязки. Прах вбит в него, как ржавый гвоздь в дерево. Чтобы вытащить — нужно обернуть его чистой тьмой, изолировать от родника и вытолкнуть. Слой за слоем. — Частота? — спросил Вариан. Первый вопрос за десять минут. — Смещена на четверть тона. Прах вибрирует ниже чистой тьмы. — На четверть? — Вариан подался вперёд. Его глаза — впервые — ожили. Загорелись. — Значит, контррезонанс... — Именно. Волна, которая гасит вибрацию праха, не трогая чистую энергию родника. Вот формула. Ряд символов — серебряными чернилами. Для Альдена — красивые закорючки. Для Вариана — судя по тому, как расширились его зрачки — откровение. — Ты это вывел сам? — спросил Вариан. — Да. В постели. Пока лечился. — Пока лечился от чего? — Потом. Сначала — формация. Эйвен перешёл к защитным контурам. Здесь чертежи были сложнее — многослойные, с переплетением человеческих и гоблинских техник. — Гоблинская тьма тяжелее нашей, — объяснял он. — Она не течёт — стоит. Как гранит. Стандартные формации не подходят. Нужны каменные якоря — вот здесь, здесь и здесь. Тьма гоблинов входит в камень и становится частью горы. Формация — не заклинание, а часть ландшафта. Её нельзя разрушить, не разрушив саму гору. Вариан слушал. Его губы шевелились — беззвучно, считая, проверяя, пересчитывая. — Вот этот узел, — он ткнул пальцем. — Третий якорь. Избыточен. — Нет. Без него — асимметрия. Прах найдёт слабое место. — Покажи. Эйвен показал — на другом чертеже, с расчётами. Вариан смотрел. Считал. Потом — кивнул. Медленно. — Ты прав. Третий якорь необходим. Я бы пропустил. — Вы бы не пропустили. Вы бы нашли другое решение. Элегантнее. — Возможно, — сказал Вариан. И уголок его рта дрогнул — на миллиметр, на мгновение. — Но твоё — работает. Формация блестящая. — Его глаза горели — живые, настоящие, горящие тем огнём, который Альден видел у Эйвена, когда тот говорил о магии. Семейное. — Интересно будет увидеть в деле. — Чтобы это запустить, — сказал Эйвен, — нужно разбить формации праха на родниках. Очистить семь. И с этим может справиться только высший чёрный маг. Не такой бестолковый, как я. Вариан смотрел на Эйвена. Долго. Тем взглядом, которым смотрел раз в год, когда приезжал с проверкой. — Что ты опять наделал? — спросил он. Эйвен промолчал. — Дай руку. Эйвен протянул правую — здоровую. Вариан взял её холодными пальцами. Положил два пальца на запястье — рядом с золотым браслетом. Закрыл глаза. Его тьма — плотная, глубокая — потекла по пальцам, в каналы Эйвена, к его сердцу. Считывала. Изучала. Каждый шрам. Каждое повреждение. Каждый след — от инициации в восемь лет, от склепа, от крыльев, от плаща, от отравленного кинжала. Лицо Вариана не менялось. Но его пальцы — сжались. Почти незаметно. Он слушал долго. Минуту. Две. Три. — Плащ тьмы, — сказал он. Не спрашивая. — Госпожа дала тебе свой. Собственный. — Да. — Отравленный кинжал. Яд праха. Рана на левом плече. — Да. — Каналы вокруг раны повреждены. Восстановятся, но медленно. Сердце... — Вариан замолчал. Его пальцы всё ещё лежали на запястье Эйвена. — Сердце — те же шрамы. Плюс новые — от чрезмерного использования, от волн, от очищения родника. Ты работал за пределами допустимого. — Я знаю. — Ты знал и тогда. — Да. Вариан отпустил его руку. Откинулся в кресле. И в его глазах — холодных, отрешённых, — было то, чего Альден не ожидал. Боль. Тихая, запертая глубоко, как вода под камнем. Боль человека, который когда-то хотел забрать маленького мальчика, потому что знал, что мальчику нужен наставник, что ведьмы не заменят учителя-мага. И ему не дали. И мальчик вырос один, с повреждённым сердцем. И стал высшим магом. И чуть не умер, очищая родник, потому что некому было прикрыть. Если бы я его забрал, — читалось в чёрных глазах Вариана. — Если бы я настоял. — Хорошо, — сказал Вариан. Ровно. Спокойно. — Я сделаю, что ты просишь. — Спасибо, дядя. — Не благодари. Мне интересна формация. Остальное — побочный эффект. — Конечно, дядя. — И перестань называть меня дядей. Мне не сто лет. — Вы — мой старший родственник. Так положено. — Положено. — Вариан поднялся. — Комнаты наверху. Ужин через час. Выезжаем утром. — Он двинулся к двери, обернулся. Его взгляд скользнул по Альдену — впервые за весь разговор, внимательно. — Валерон. — Да? — Побратимство. Кровная связь. С чёрным магом. — Да. — Зачем? Альден выдержал его взгляд. — Потому что он — лучший человек, которого я знаю, — сказал Альден. — И потому что кто-то должен за ним присматривать. Тишина. Вариан смотрел на него. На Эйвена. Снова на Альдена. — Хм, — сказал он. И ушёл. — Это «хм» — хорошее или плохое? — тихо спросил Альден. — Для дяди Вариана, — ответил Эйвен, — это практически объятия. *** Вечером — ужин. Жареное мясо, каша, тёплый хлеб, мёд. Простая горская еда, но горячая и сытная. Вино — тёмное, пахнущее горными ягодами. Ели в молчании — Вариан не был человеком застольных бесед. Но после, когда на столе осталось только вино, он заговорил. — Покажи плащ. Эйвен закрыл глаза. Плащ проявился — медленно, мягко. Чёрный. Звёздный. С глубоким капюшоном. Звёзды мерцали — десятки, сотни, — тихим серебряным светом. — Она отдала тебе свой, — повторил Вариан тихо. — Со всеми звёздами. Она не делала этого... никогда. Ни для кого. — Я знаю. — Ты знаешь, что это значит? — Что она любит меня? — Что она верит в тебя, — поправил Вариан. — Больше, чем в кого-либо. Это не любовь, Эйвен. Это — ставка. Она поставила на тебя — всё. Звёзды на плаще Эйвена мерцали — тихо, ровно, как дыхание. — Не подведи её, — сказал Вариан. И в его голосе прозвучало нечто, что не было холодом. — Не подведу. Поэтому я здесь. Поэтому прошу вашей помощи. — Утром. Выезжаем утром. — Вариан встал. Направился к двери. Остановился. — Эйвен. — Да? — Рана. Я посмотрю. У меня есть мазь, которая работает с ядом праха. Редкая дрянь, но — лечится. Зайди ко мне перед сном. Он ушёл. Дверь закрылась — тихо, без хлопка. Альден посмотрел на Эйвена. — Он волнуется за тебя. — Не говори глупостей. — Он слушал твой пульс три минуты. Он предложил мазь. Он едет с нами утром. Он волнуется. — Ему интересна формация. Всё остальное... — Побочный эффект. Я слышал. Эйвен не ответил. Допил вино. Посмотрел на огонь в камине. — Он хотел меня забрать, — сказал он тихо. — Когда мне было восемь. Хотел забрать и учить. Может быть — он был прав. Может быть, если бы он меня учил — я бы не повредил сердце так сильно. Может быть, я бы научился быть осторожнее. — Или стал бы таким же холодным, — сказал Альден. — И не улыбался бы. И не носил бы бусины в волосах. Эйвен посмотрел на него. На тёплые, живые, синие глаза. — Может быть, — сказал он. И улыбнулся. — Пойду покажу ему плечо. *** Эйвен вернулся через час — с новой повязкой, пахнущей чем-то горьким и пряным, и с выражением лица, которое Альден не мог прочитать. — Как? — спросил он. — Мазь работает. Я чувствую — быстрее, чем всё, что пробовала Мирена. Он знает, что делает. — Что ещё? Эйвен помолчал. Сел на кровать. Посмотрел на свои руки — тёплые, с золотым браслетом на запястье. — Он сказал: «В следующий раз зови раньше.» Альден молчал. Потому что слова были не нужны. — Это от Вариана Тенвальда — практически «я скучал», — сказал Эйвен. — Я понял. Ложись. Утром — обратно в горы. — Утром — обратно в горы. Они легли — каждый в своей комнате, в тёплых кроватях, под тяжёлыми одеялами. Браслеты пульсировали — рядом, через стену, в тишине чужого замка. Утром — обратно. К гоблинам. К родникам. К войне, которая ещё не началась, но уже дышала в спину. Но сегодня — тепло. Уют. Камин. И мазь на плече, которая работала, потому что суровый отшельник, не любящий людей, тридцать лет хранил рецепт — на случай, если кому-то из его родных понадобится. Побочный эффект.